Спасибо, Гоша - Светличная Анна

Дальше еще громче — Марк уже не говорил, а почти кричал:

— Да плевать мне, что его подрезали! Подрезали — надо было тормозить, а не в столб!.. Сань, у меня годовщина!.. Нет, я не могу приехать!.. Да потому что у меня годовщина, я тебе русским языком говорю!.. Всё, кладу трубку. Звони клиенту. Скажи — пусть засунет свой ГОСТ себе в... В общем, пусть пишет объяснительную. Иначе я сам к нему приеду и объясню, куда ему поставить этот столб.

Он положил трубку. Выдохнул. Постоял секунду, глядя в стену. Из спальни не доносилось ни звука.

— Вероника?..

Он открыл дверь. Она сидела на кровати в халате. Платье висело в шкафу — он увидел край ткани. Туфли стояли в углу.

— Я всё слышала, — сказала она спокойно. — У вас там проблемы?

— Клиент-придурок. Въехал в столб в аэропорту. Теперь доказывает охране, что столб стоит не по ГОСТу. Александр пытается его успокоить, но у клиента комплекс «я всегда прав». Кричит, что всех засудит.

— Страховка покрывает?

— Полностью. Без франшизы. Он не платит ни копейки. Но ему нужно написать объяснительную. А он не хочет. Потому что написать — значит признать вину. А он не виноват. Столб виноват.

— Бедный столб.

— Столбу хоть бы что. Он стоит. А Александр мне трубку оборвал.

Вероника слегка улыбнулась — впервые за вечер. Марк увидел эту улыбку и почувствовал, как внутри что-то отпускает.

— Ты положил трубку, — сказала она.

— Положил.

— В годовщину.

— В годовщину, — он кивнул. — Поздно, да?

— Поздно, — она встала с кровати. — Но я оценила.

Она прошла мимо него на кухню. Он пошел за ней. Они сели ужинать — впервые за вечер вместе, без телефона, без криков Александра в трубке. Просто вдвоем. Ужин был вкусный, но ели молча. Вилка, нож, глоток вина. Они поели. Ужин был вкусный — Вероника вообще хорошо готовила, когда хотела. Но ели молча. Вилка, нож, глоток вина. Глоток вина, нож, вилка. Марк попытался взять ее за руку — она не отняла, но и не ответила. Ее пальцы лежали в его ладони, как неживые.

— Я исправлюсь, — сказал он. — Завтра. Давай завтра устроим вечер.

— Завтра у тебя гараж, — напомнила она.

— Я отменю.

— Не надо.

— Почему?

Она подняла на него глаза. Зеленые, красивые, совершенно спокойные.

— Потому что ты любишь свой гараж. И свою машину. И это нормально. Не надо ради меня отменять то, что ты любишь. Просто... — она запнулась. — Просто в следующий раз, когда у нас годовщина, скажи Александру, чтобы не звонил. Или скинь его на голосовую. Или научи его решать проблемы без тебя. Что-нибудь.

Марк помолчал.

— Это честно, — сказал он. — Я приму.

— Спасибо.

— Спасибо, — повторил он, и это прозвучало странно: как будто они обменивались благодарностями за то, что не устроили скандал.

Идеальная пара. Ни одной трещины на фасаде.

После ужина Марк решил реабилитироваться. Пока Вероника убирала со стола, он достал откуда-то свечи — две штуки, старые, новогодние, с запахом хвои и мандаринов.

— Давай хотя бы свечи зажжем, — сказал он. — Для атмосферы.

— В мае? Хвоя и мандарины?

— Ну, других нет. Зато пахнет, как Новый год. А Новый год — это романтика.

Она не стала спорить. Свечи так свечи.

Марк поставил их на журнальный столик в гостиной, чиркнул зажигалкой. Первая свеча зажглась. Вторая — нет. Он чиркнул еще раз. Еще. Зажигалка погасла.

— Сдохла, — констатировал он.

— У тебя в гараже есть другая?

— В гараже — да. Но я не хочу идти в гараж. Я хочу здесь. С тобой.

Он попытался зажечь свечу от первой. Воск капал на столик. Пламя перекинулось на фитиль, но тут же погасло. Марк чертыхнулся. Вероника смотрела на это с дивана.

— Может, ну их? — предложила она.

— Нет. Я справлюсь. Я мужик. Я умею зажигать огонь.

— Ты автослесарь, а не первобытный человек.

— Одно другому не мешает.

В этот момент Гоша, привлеченный суетой, запрыгнул на диван и уставился на свечи. Ему явно не нравился запах хвои. Он чихнул — так мощно, что пламя первой свечи заколебалось. Чихнул еще раз. Свеча погасла.

Они остались в полумраке. Два силуэта на диване, между ними мопс, на столике — две оплывшие новогодние свечи.

И тут Вероника рассмеялась. Не вежливо, не сдержанно — а в голос, запрокинув голову. Марк посмотрел на нее, потом на Гошу, потом на свечи — и тоже засмеялся.

— Господи, — сказала она сквозь смех. — У нас идеальная годовщина. Свечи не горят, пес чихает, клиент в столб въехал.

— Я же говорил, — Марк улыбался. — Новый год. А Новый год — это когда всё идет не по плану, но все равно весело.

— Напомни, когда в Новый год клиент въезжал в столб?

— В прошлый Новый год. Тот же клиент. Только столб был другой.

Они снова засмеялись. Гоша посмотрел на обоих с выражением крайнего недоумения и спрыгнул с дивана — эти люди были слишком странными даже для него. Смех постепенно стих. В гостиной стало тихо. Полумрак, запах хвои, два человека на диване. Марк протянул руку и убрал прядь волос с ее лица. Она не отстранилась. Он наклонился, чтобы поцеловать ее — на этот раз по-настоящему, не в висок, не в щеку.

И у него почти получилось.

Но Вероника чуть заметно качнула головой:

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ты делаешь это из чувства вины. А я не хочу быть твоим извинением.

Он замер. Рука застыла у ее щеки. Пауза — долгая, тяжелая.

— Это не извинение, — сказал он тихо.

— А что?

Он не ответил. Потому что не знал, как назвать то, что он чувствовал. Это не было виной. Это не было желанием. Это было что-то среднее — теплое, смутное, неоформленное. Как старая привычка, которая еще греет, но уже не жжет.

— Вот именно, — сказала она, хотя он ничего не произнес вслух. — Вот именно.

Она встала с дивана.

— Давай спать, Марк.

— Вероника...

— Правда. Я устала. День был длинный.

— День был суббота.

— Субботы тоже бывают длинными.

Она пошла в спальню. Он остался в гостиной один — среди погасших свечей, неловкости и запаха хвои.

Ночью они лежали в темноте. Каждый на своей половине. Гоша устроился в ногах — то ли в знак солидарности с обоими, то ли потому, что там было теплее.

Марк смотрел в потолок. Вероника смотрела в стену.

Она думала о том, как они смеялись над свечами. Это был хороший момент — настоящий, живой. Такие моменты случались всё реже, но когда случались, она вспоминала, за что полюбила его. За смех. За дурацкие шутки. За то, что он мог сделать смешным даже провал.

Когда-то они валялись на этом самом диване и болтали до трех ночи — ни о чем и обо всем сразу. Он рассказывал, как собирается переделать карбюратор на ретро-машине, она рассказывала, как мечтает написать портрет, который заметят в галерее. И это было неважно — про карбюратор, про галерею, — важно было, что они говорили. Что между ними было пространство, заполненное словами.

Теперь это пространство заполнялось тишиной.

— Ты не спишь? — спросил он тихо.

Нет.

— Я могу что-то сделать? Прямо сейчас. Что угодно. Скажи мне.

Она помолчала. Что ему сказать? «Обними меня»? Он обнимет — и это будет объятие из чувства долга. «Поцелуй меня»? Поцелует — и это будет поцелуй по расписанию. «Скажи, что ты меня хочешь»? Скажет. Он вообще послушный. Он всё сделает правильно. Идеально.

В этом и проблема.

— Ничего не надо, — сказала она. — Просто давай спать.

— Вероника...

— Спокойной ночи, Марк.

Тишина. Потом его голос — тихий, почти беззвучный:

— Спокойной.

Она закрыла глаза. В гостиной, на журнальном столике, остались две оплывшие новогодние свечи с запахом хвои. На кухне, на холодильнике, висела открытка: «Спасибо за пять лучших лет. Твой Марк».

Пять лет. Идеальная годовщина.

Она лежала и думала: «Если это лучшие — то какие тогда худшие? Почему мы оба стараемся — и так пусто?»

Ответа не было. Был только Гоша, который тихо посапывал в ногах, и ветер за окном, и половина кровати, которая с каждой ночью казалась всё шире.