Дом, откуда я бежал - Квин Мари

Я слушаю, киваю, подбрасываю лук на раскаленную сковороду. Пахнет чесноком, оливковым маслом.

И вдруг без стука распахивается дверь. В проеме возникает Такер.

Черт. Он кажется еще больше, чем в прошлый раз. Шире в плечах, плотнее в поясе. На лице отросшая щетина с усами. Одежда банальна до смеха: потертые джинсы «Вранглер», поверх — рабочие чапсы, забрызганные пылью и чем-то темным. Темно-серая футболка прилипла к телу, волосы слегка засалены от дневной жары, тяжелые ковбойские сапоги в сухой глине, на руках рабочие перчатки. От него идет резкий запах пота, конской шерсти, машинного масла и нагретой кожи. Настоящий аромат ранчо.

Я смотрю на свои руки. На предплечья, которыми гордился после года в спортзале в Сохо. Три раза в неделю, железо, протеин, тренер. А тут — один взгляд на брата, и я чувствую себя дрищем, который просто играет в культуриста. Тяжелая физическая работа не имитируется на беговой дорожке. Такер останавливается, вытирает тыльной стороной ладони лоб. Смотрит на меня. В его глазах — та же оценка, что и у рабочих у ворот. Просто факт: ты здесь. Видимо, уже узнал, раз не удивлен.

Я усмехаюсь, пытаясь разрядить воздух, который вдруг стал слишком густым.

— Ты сейчас просто ходячая влажная фантазия нью-йоркских девушек, когда они думают о ковбоях.

Повисает секунда тишины. Мама замирает с деревянной ложкой в руке. Я смотрю на брата, надеясь, что незлая шутка сработает как предохранитель от конфликта.

Уголок рта Такера дергается. Не улыбка. Но что-то близкое. Напряжения меньше не становится.

Такер снимает рабочие перчатки, бросает их на край столешницы.

— Влажная фантазия, — саркастично повторяет он. Голос низкий, хриплый от пыли и дневного солнца. — А здесь это просто рабочий день.

Я киваю. Понимаю, шутка действительно была дешевой. Но ведь только такие и были между нами одно время.

Такер подходит к раковине и включает воду. Я тупо пялюсь, как он моет руки.

Вода течет по рукам, смывая грязь с костяшек, вымывая дневную пыль из складок кожи. Я смотрю, как пенится мыло, как Такер методично трет ладони, словно выигрывает время для этого диалога. Он не смотрит на меня. Ему и не нужно. Это молчание не пустое — оно тяжелое от всего, что мы не сказали за два года.

Мама не вмешивается. Знает, что нам нужно самим разобраться, но и не уходит, понимая, что при ней мы оба будем держать себя в руках. А я впервые ощущаю между нами с братом такую пропасть. Будто между нами разница поколений, а не жалкая пара лет.

— Я помню, какие здесь рабочие дни, Так, — твердо отзываюсь я.

Кажется, теперь все, начиная с девчонки в кофейне и заканчивая семьей, видят во мне исключительно городского парня.

— Неужели? — недоверчиво спрашивает он.

— Я пока остаюсь здесь. И если есть работа, то я готов работать.

Знаю, Такеру не нужны мои слова, извинения, истории. У него другой язык. Сначала нужно вернуть его уважение. И только потом пытаться говорить. Наверное, для меня это сейчас то, что нужно. С действиями у меня лучше, чем со словами.

—Думаешь, ранчо только тебя и ждало, Лэн? Оно просто работало. Как работало, когда ты уехал, так и будет работать, если снова сорвешься.

Слова не режут. Я не обижаюсь. Потому что это правда. И потому что я сам не знаю, что ему ответить. Такер злится на меня. Имеет право. Еще и учитывая, что я так и не попросил прощения за сказанное два года назад.

— Я не собираюсь срываться, — наконец, выдавливаю я. Голос звучит тише, чем хотелось бы. Снова пытаюсь разрядить обстановку: — По крайней мере, не сегодня.

— Обнадеживает, — хмыкает Такер, но на этот раз беззлобно.

Я вдруг осознаю гребаную правду его заявления. Я сорвался тут два года назад и драматично вернулся в Нью-Йорк. И потом сорвался там, упустив контроль над жизнью, и снова приперся сюда. В место, из которого бежал. Где конец этого родео?

Что я, блять, творю?

— Я чертов придурок, Такер, — серьезнее продолжаю я. — На этом все.

Брат поворачивается. Наконец смотрит прямо. В его глазах нет злости. Только усталость. Та самая, что копится годами, когда ты отвечаешь за все: за изгороди, за воду, за людей, за отца, который уже не может подниматься по крыльцу без остановки. И за брата, который уехал писать про ковбоев, пока здесь мерзли трубы, а настоящие ковбои ждали свой чек за сделанную работу.

— Завтра в шесть у восточного загона, — ровно говорит Такер. — Нужно перетянуть проволоку и вычистить канаву после вчерашнего ливня. Если придешь — бери перчатки из синего ящика. Если нет — не надо притворяться, что ты здесь ради дела. Кевин все тебе покажет.

Киваю.

Такер кивает в ответ. Коротко. Без подтверждения. Без обещаний. Просто фиксирует договоренность.

Он разворачивается и выходит из кухни. Тяжелые сапоги стучат по половицам, пока не замирают в коридоре.

Мама возвращается к плите. Шипение масла, стук ложки о кастрюлю, запах томатов и базилика. Она не говорит «хорошо» или «молодец». Она просто продолжает готовить. И в этом — ее способ сказать: шаг сделан. Теперь иди дальше.

И черт дери, мне действительно остается только одно: идти.

Как-то колупаться в том дерьме, которое я сотворил сам.

Глава 4. Больше шума, выжженная земля и мышцы туриста

26 мая 2024 год

Буэна-Виста, ранчо «Уайт Пайн», Колорадо

Лэндон

Время давно за полночь, а я так и сижу, пялясь на документ, и перечитываю последний абзац. Курсор мигает, как издевка. Двенадцать строк. Двенадцать строк, которые я переписываю уже третий час, пытаясь передать ими хоть каплю того напряжения, которое должны переживать читатели на кульминации. С которым должны идти к чертову финалу. Не выходит. Пальцы немеют. Челюсть сжата так, что ноют жевательные мышцы. Я стираю все. Зажимаю «Backspace», пока экран не белеет.

Когда глаза начинает резать от яркости экрана, захлопываю крышку ноутбука и оглядываюсь.

Комната изменилась. Мебель теперь другая: стол — гладкий, функциональный, без старых царапин и стикеров. Кровать — новая, не скрипит под весом.

А вот мои книги на стеллаже остались. На той же полке, в том же хаотичном порядке, в каком я их бросил перед отъездом. Потрепанный Кинг, зачитанный до корешка Маккарти, старый томик Буковски с загнутыми страницами и засохшей кофейной каплей на обложке, Керуак.

Достаю «На дороге» и усмехаюсь своей подростковой мечте так же отправится в путь. Вырваться из этого маленького городка, в котором нет перспектив. В котором только и остается, что гробить себя на чертовом никому не нужном ранчо.

«Гробить себя на чертовом никому не нужном ранчо», — кажется, Такер мне врезал как раз после чего-то в этом духе.

Открываю книгу на первой главе. Решаю немного почитать, чтобы разгрузить голову. Но сначала — чай.

Тихо выхожу из комнаты, направляюсь к выходу и невольно бросаю взгляд на дверь, за которой когда-то была спальня Такера. Теперь он живет в охотничьем домике на территории ранчо. А раньше…

Раньше мы частенько устраивали ночные посиделки. Особенно в детстве…

Сейчас я просто рад, что наша первая встреча за два года прошла мирно. С отцом — так же. Хотя ужин все равно вышел напряженным. Спасибо маме: она до последнего пыталась его спасти. И отдельное спасибо, что ничего не спрашивала про ту аварию, хотя, я уверен, видел по ее долгому взгляду на мои синяки, это молчание стоило ей больших усилий.

Дохожу до кухни, нахожу заварку, ставлю чайник и в ожидании, пока закипит вода, смотрю на ночное ранчо через окно.

За стеклом — ни огонька, кроме подсветки на амбарах и россыпи звезд над хребтом. Горы сливаются с небом в темную, тяжелую массу. И тишина. Только электрический чайник немного шумит.

В Нью-Йорке ночь была другой. Она гудела. Мигала неоновыми вывесками, выла сиренами, вибрировала гулом машин, и мне становится не по себе. Внезапно хочется больше шума.

Кипящий чайник резко щелкает, отключаясь. Звук в пустой кухне кажется оглушительным. Я даже вздрагиваю. Черт.