Дом, откуда я бежал - Квин Мари

Вот тебе и шум, Лэндон.

Заливаю кружку.

И все в этой чертовой тишине.

Острее хочется, чтобы заиграло радио из соседней квартиры, чтобы проехал грузовик, чтобы кто-то хлопнул дверью. Чтобы мир напомнил: ты не остался один на один с собой.

***

Уже на пути к восточному загону я стал жалеть о трех часах сна. Рассветает. Но прохладный воздух бьет по лицу, забирая остатки сонливости. Туман еще стелется по низинам.

Я тащусь к изгороди и сразу замечаю Кевина. Он почти не изменился. Все тот же широкоплечий, чуть сутулый мужик чуть за сорок. На нем рабочие джинсы, потертые на коленях, тяжелые ковбойские сапоги, заляпанные старой глиной, и фирменная куртка ранчо — темно-зеленая, с вышитым логотипом «Уайт Пайн» на груди. Лицо обветренное, в сетке мелких морщин, но глаза смотрят со смехом. Кевин широко улыбается с тихой усмешкой, которая говорит: ага, вот и ты. Его явно забавляет план Такера — заставить меня начать с низов, с грязи и проволоки. Работы, которую поручают новичкам. Не удивлюсь, если следующим заданием будет чистить стойла лошадей.

— Давно не виделись, Лэндон, — Кевин направляется ко мне, и в его голосе звучит неизменная дружелюбность. — Как там Нью-Йорк?

— Нормально, — отвечаю я, протягивая руку. Его грубая, сухая ладонь крепко сжимает мою. — А у вас тут как?

Кевин лишь усмехается и пожимает плечами. Мол, как обычно, не знаю, что сказать.

Я снова смотрю на его сапоги, на куртку, потом опускаю взгляд на свои городские кроссовки, уже промокшие от утренней росы, и на нелепое худи со спортивными штанами, которые в горах выглядит как костюм для туриста. Черт возьми. Мне нужно будет раздобыть такие же сапоги и рабочую куртку. Или хотя бы перестать тащиться сюда, как на утреннюю пробежку в Сохо.

— Я так понимаю, что теперь ты мой босс? — уточняю я, натягивая плотные рабочие перчатки.

— Правильно понимаешь, — беззлобно усмехается Кевин. — Бери инструменты и пошли.

Я подхватываю тяжелый металлический ящик, и мы идем вдоль изгороди. Минут пять молчаливого марш-броска по мокрой от росы траве, пока не останавливаемся у покосившегося деревянного столба.

— Начнем с этого, — Кевин кивает на провисшую проволоку. — Сначала натяжитель. Не дергай со всей дури, дай металлу привыкнуть. А потом скобы. Бей молотком ровно, чтобы дерево не треснуло.

Я пробую. Руки помнят меньше, чем хотелось бы. Первые удары выходят смазанными, но Кевин не одергивает. Просто стоит рядом, курит и изредка кивает: «Так, нормально. Еще пол-оборота».

Когда с проволокой покончено, он указывает лопатой на прилегающую канаву, забитую опавшими листьями и илом после вчерашнего дождя.

— А теперь вода. Если она не течет, она гниет. Чистим до твердого дна.

Я беру лопату. Глина липкая, тяжелая, налипает на металл комьями. Это чисто механическая работа. Раз, два, выбросить на берег. Раз, два, выбросить. Спина начинает ныть уже через десять минут, но в этом ритме есть странное успокоение. Мозг отключается. Остаются только мышцы и звук шлепающей земли.

Мы работаем в тишине минут двадцать, и вдруг Кевин, опираясь на черенок лопаты, говорит совершенно будничным тоном:

— Кстати, дочитал на днях твою последнюю книгу.

Поворачиваю голову, ожидая подвоха, сарказма или дежурной фразы вроде «моя жена в восторге» или «посоветовала эту книгу коллеге». Но Кевин смотрит не на меня, а на дальний склон холма. Он говорит совершенно невозмутимым тоном, словно оценивает качество нового забора.

— Хорошая вещь, — продолжает он. — Читается быстро. Держит в напряжении. Но концовка…

Он делает паузу, и я невольно задерживаю дыхание.

— Слишком трагично, Лэн. Как будто больше нет надежды, если ты оступился.

В горле внезапно пересыхает. Это та самая мысль, которую Кловер, моя бета-ридер, пыталась донести до меня месяцами, отправляя правки с пометкой «недостоверная мотивация». Я отмахивался, называя это «непониманием жанра» и «требованиями рынка». А сейчас, от человека, который всю жизнь чинит то, что другие ломают, эти слова звучат иначе.

— Может быть, — наконец, выдавливаю я. — Может, я просто не знал, как заставить его встать. Что поможет человеку, который теряет абсолютно все. Смысл жизни. У которого, в прямом смысле слова, остается только выжженная земля?

Кевин вонзает свою лопату в глину, с усилием выворачивает тяжелый пласт и откидывает его на берег. Движение отработанное, экономное, без лишних рывков.

— Знаешь, в прошлом году был небольшой пожар на верхнем выгоне.

Я молчу, крепче сжимая черенок.

— Выглядело жутко. Черная земля, один пепел. Казалось, там теперь ничего не вырастет, конец. Но прошел первый же дождь. И эта зола стала лучшей подкормкой для земли, какую только можно придумать.

Кевин делает паузу, глядя на влажный, темный срез канавы. Ловлю себя на том, что начинаю внимательно его слушать.

— Трава после огня всегда лезет самая густая и крепкая, — просто говорит он. — Старые, гнилые корни сгорели, мешать некому. Ей просто надо расти.

Он поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

— Твоему парню не надо искать смысл там, где все сгорело. Смысла там нет, одна зола. Ему надо просто взять эту чертову лопату. Или мешок семян. И начать копать. Не ради какой-то красивой, высокой цели, а просто потому, что завтрашний день никуда не денется. И к нему надо быть готовым. Так поступают на ранчо. Тут некогда думать о потерянном, надо вернуть это или не потерять еще больше.

— Слишком оптимистично для жанра, Кевин, — беззлобно усмехаюсь я.

— Жанр — это наклейка на обложке, чтобы книгу купили, — бурчит он, не прекращая работы. Лопата с чавканьем входит в землю, выворачивая очередной тяжелый пласт. — А жизнь — это то, что начинается, когда ты книгу закрыл. Какова твоя цель, Лэн? Просто показать, какая жизнь — дрянь, или как в этой дряни колупаться?

И тут я задумываюсь. Та чертова книга уже давалась мне с боем. После оглушительного успеха прошлых романов я поставил себе задачу: дать читателям «настоящего» Лэндона Хейса. Без глянца. Без красивых спасений. Грязный реализм ранчо, пыльных дорог, людей, которые ломаются и молчат. Я выжимал из себя эту черноту, думал, что так и надо. Что честность — это когда все плохо, и выхода нет.

Но глядя на эту канаву, на влажную землю под ногами, задаю себе вопрос, который слышал от Кловер: а не перемудрил ли я? Не увлекся ли собственной мрачностью, превратив историю в приговор, вместо того чтобы написать о том, как люди выбираются из ямы?

Надо будет написать ей. Обсудить все, выслушать заново. Хотя наслушаюсь же я ее театрального «я же говорила».

— Хватит на сегодня, — решает Кевин, стряхивая грязь с лезвия лопаты. Его голос выбивает меня из мыслей. — Для первого раза с твоими городскими руками этого достаточно. Иначе завтра ты не разогнешься, а работы у нас много.

Кевин выпрямляется, потирает поясницу и смотрит на проделанную работу. Канава чистая, вода уже начала медленно, но верно сбегать вниз, унося с собой муть.

Я с облегчением (и с легкой, приятной болью в мышцах) опираюсь на черенок. Солнце уже полностью взошло, пробиваясь сквозь остатки тумана и окрашивая мокрую траву в ослепительно золотой цвет. Воздух стал теплее, пахнет сырой землей и хвоей. Вопреки моим ожиданиям, Такер не пришел проверять работу. Хороший знак или плохой?

— Спасибо, Кев, — серьезно говорю я, отгоняя мысли.

— Не благодари, — он кивает в сторону дома. — Иди, выпей кофе. Мэйв сказала, завтрак будет ждать на столе.

Медленно иду обратно к дому. Кроссовки хлюпают, худи тяжелое от росы, спина ноет так, будто по ней проехался комбайн.

Каждый шаг отдается глухой, ноющей болью в пояснице и плечах. Мои «городские» мышцы, привыкшие к эргономичным креслам и гантелям по расписанию, протестуют против этой непривычной, грубой нагрузки. Но странное дело: эта боль не раздражает. Она честная. Она реальная. В отличие от той вязкой, липкой тревоги, что месяцами сидела у меня в затылке перед пустым экраном монитора.