Зеленая клетка (ЛП) - Лоури Джес

— Простите, но я никогда не видела этих хищников. — Я содрогаюсь, и этот ужас не поддельный. — Хотя вы правы, я была свидетелем их деяний.

Тварь, добравшаяся до моего отца, сожрала и то тело, которое он нес Стражам. Годы шли без новых нападений, так что мы надеялись, что те две смерти были аномалией. Но восемь месяцев назад были убиты еще два Стража. Одну из них я видела лично: ее кости были раздроблены, кожа свисала лоскутами. Тело второго поместили прямо в корзину Сбора Урожая, накрыв покрывалом, так что я не знаю, в каком состоянии его нашли.

Именно тогда был введен комендантский час и установлены позорные столбы для порки. Я задаюсь вопросом, почему эти ограничения не были введены еще во время первого нападения зверя, вероятно, тогда бы их никто не принял, как вдруг Мизия обрушивается на меня с упреком.

— Должно быть, приятно жить в такой теплице. — Ее слова сочатся сарказмом.

— Простите, — повторяю я снова.

Я не знаю, почему продолжаю извиняться, но это, кажется, успокаивает ее. Глубокая складка между ее бровей разглаживается. Она заканчивает затягивать портупею и опускает меч в прикрепленные ножны. С ее поджарой мускулистой фигурой, короткой стрижкой и клеймом из трех линий на щеке она являет собой само воплощение свирепости.

— Не нужно извиняться. Ты не видела этих бестий только потому, что мы выполняем свою работу, — произносит она. — Молись, чтобы мы и дальше с ней справлялись.

Мне кажется, она уже собирается уходить, но тут она косится на меня, и в ее глазах вспыхивает та же злоба, которую я видела вчера у Ярека.

— Кстати, — говорит она, — я ошиблась вчера вечером, когда сказала Гриффону, что твое платье мокрое и потому ты не можешь лечь в нем в постель. Прости, — произносит она, передразнивая мою череду извинений.

Она легким движением вставляет по зловещему на вид лезвию в наручи на каждом запястье и делает шаг за порог, растворяясь в пасмурном дне.

Глава 7

Я нахожу свое свадебное платье скомканным под кучей грязных тряпок в пристройке для стирки. Мне приходит в голову, что хотя Мизия Цзы, возможно, и вдвое старше меня, по характеру она сущий ребенок. Опасный, прекрасно вооруженный, но тем не менее незрелый ребенок.

Я хватаю платье и встряхиваю его, но все без толку. Оно разит сыростью и плесенью. Я добавляю это новое зерно гневного раздражения к уже растущей внутри меня лавине, после чего натягиваю измятый наряд. Когда я выхожу на деревенские булыжные мостовые, я глубоко вдыхаю дымный воздух, замечая в нем резкую, зеленую нотку. Должно быть, Лесники жгут недавно расчищенный подлесок.

Мое красное платье горит ярким маяком в этом туманном, свинцовом дне. К счастью, те, кто работает на воздухе, уже заняты делом: Фермеры завершают осеннюю жатву, Стражи патрулируют окрестности, Плотники укрепляют ветшающие постройки Долины.

Я спешу к своему старому дому; мой план — переодеться как можно быстрее, а затем наведаться к Хранителю Записей. Мои туфли на жесткой подошве гулко стучат по камням, в точности как вчера. Через окно я замечаю дочь Пекаря, которая стоит по локоть в муке. Прежде чем мой сознательный разум успевает подавить привычку, я ловлю себя на мысли, что надо бы купить домой пирог со смородиной для Джонаса, и стрела горя пронзает мое сердце.

Лишь несколько человек встречаются мне на узкой каменной тропе, петляющей через нашу деревню с соломенными крышами, и все они поспешно отводят глаза. Не думаю, что дело в платье или в запахе плесени.

Они знают, что я сестра Джонаса.

Мне больно от того, как они избегают моего взгляда, но тут я вспоминаю, что поступала точно так же с теми, кто терял близких на Сборах Урожая до меня. Мое собственное страдание на миг вытесняется жгучим стыдом, разливающимся в животе. Отныне я буду лучше. А пока все, что я могу, — это опустить голову и спешить к Аптекарскому Дому.

…Перед которым я застываю, неподвижная, словно дуб, у двери, которая еще вчера была моей. Войти просто так или постучать, как поступил бы обычный односельчанин? Я стояла бы там до тех пор, пока действительно не пустила бы корни, если бы не уловила доносящиеся изнутри звуки перепалки. Я узнаю голос бабушки — более сильный, чем в последнее время, — но сердитый мужской голос мне незнаком.

Я рывком распахиваю дверь, готовая защищать бабушку.

И обнаруживаю Августуса, главу Дома Водопроводчиков, стоящего над ней. На его лице застыла та же непроницаемая маска, что и вчера над телом моей матери, и от страха земля уходит у меня из-под ног. Неужели он убивает нас поодиночке, одного за другим?

— Оставьте ее в покое! — кричу я, бросаясь на него.

Он легко уклоняется в сторону. Его борода пронизана сединой, лицо огрубело от ветров, но руки и грудь бугрятся узловатыми мускулами от вечного таскания тяжестей, долбежки и кручения труб — специфики его ремесла.

— Поосторожнее, девчонка, — произносит он голосом, шершавым, как скала.

— Сам поосторожнее! — огрызаюсь я, сжимая кулаки. Я понятия не имею, как драться, и не думаю о последствиях, с которыми столкнусь, если сделаю это, но я готова выяснить все на собственной шкуре прежде, чем позволю кому-то обидеть мою бабушку.

Августус фыркает.

Но отвечает мне бабушка:

— Это недоразумение, Рози, — говорит она своим слабым, скрипучим голосом. Она сидит в своем любимом кресле-качалке перед потрескивающим камином. Ее седые волосы заплетены в косу и перекинуты через плечо, а на коленях лежат пряжа цвета золы и старые вязальные спицы. — Со мной все в порядке.

Похоже, она говорит правду, но я никак не могу унять взлетевшее давление. Мой взгляд снова устремляется на Августуса, который продолжает изучать меня.

— Вам нужна медицинская помощь? — спрашиваю я. Зачем еще ему здесь быть?

Он снова фыркает:

— Не больше, чем любому другому. — Он кивает бабушке: — Поговорим позже, — произносит он и направляется к выходу, поравнявшись со мной у двери. Голосом, слышным мне одной, он шепчет: — Ты тоже пойдешь по стопам своей матери?

Мороз пробегает по моим венам. Как бы мне хотелось уметь защищаться, теперь, когда в Долине разгуливает убийца. Когда я ничего не отвечаю, он шумно выдыхает воздух и покидает коттедж.

— Не обращай на него внимания, Рози, — говорит бабушка, возвращая мое внимание к себе. — Он просто расстроен.

Я пытаюсь сориентироваться в происходящем. Что здесь только что было?

— Из-за чего?

— Из-за дурной сделки, которую он заключил, — отвечает она. — Мы забудем, что он приходил.

Мне хочется возразить, но я не стану спорить с ней. Даже если бы она не была моей старшей, ее хрупкое здоровье означает, что любой стресс для нее опасен. Болезнь бабушки неизлечима. Она скручивает ей кости и гложет изнутри, так что она не может удержать в желудке ничего, кроме бульона.

— В тебе сегодня чувствуется стержень, — замечаю я вместо этого.

Я пытаюсь удержать улыбку, но это выше моих сил. Вместо этого мои глаза жадно впитывают все то, что я всегда принимала как должное. Ароматный шалфейный чай бабушки, булькающий на плите; нарисованная Джонасом в четыре года семья из палочек, до сих пор приколотая к стене, потому что дядя Ричард очень ее любит; бутылочки с лекарствами, которых так много, что кухонные полки прогибаются под их весом. Здесь сосредоточено все самое доброе, и ничего из этого мне больше не принадлежит. Даже моя бабушка — если верить закону Долины.

— А ты выглядишь так, словно спала стоя, — поддевает она меня.

Но ее сотрясает приступ кашля, и я по опыту знаю, что она просто хорохорится. Как долго Августус пробыл здесь и каких сил ей стоил этот разговор с ним? Я бросаюсь налить ей кружку чая, потянувшись к нашему — нет, их — запасу меда, чтобы смягчить ей горло. Но когда я заглядываю в горшочек, он оказывается пуст. С тех пор как эвакуация из-за Векса [прим. ред.: Векс — внешняя угроза или катаклизм сеттинга] вынудила Пчеловодов закрыть половину ульев, мед стал дефицитом. Я наливаю в сосуд горячую воду, чтобы растворить остатки закристаллизовавшейся сладости, взбалтываю и выливаю медовую воду в кружку бабушки.