Зеленая клетка (ЛП) - Лоури Джес

Я протягиваю ей питье:

— Тетя Флоренс и дядя Ричард на обходе?

— Да, — отвечает бабушка. — Решили, что лучше не останавливаться. Работа помогает справиться со скорбью.

Она балансирует на грани святотатства. Радость и празднование — единственные приемлемые реакции на Сбор Урожая. Должно быть, она имеет в виду только убийство мамы. Я смотрю на огонь, не чувствуя его тепла. Я знаю, что ее взгляд прикован ко мне, но не могу придумать, что сказать. Все кажется таким решенным. Таким окончательным.

— Посмотри на меня, Рози, — мягко просит она.

Я поворачиваюсь. Она раскрывает объятия, и я припадаю к ней как можно бережнее, принимая первое ласковое прикосновение с тех пор, как у меня отняли Джонаса. Но ведь его отняли и у нее тоже, верно? Она потеряла внука и дочь. И все же ее хватка сильна, и от нее пахнет домом. Меня внезапно душат слезы.

— Знаешь, я ведь изначально не принадлежала к Аптекарскому Дому, — произносит она несколько минут спустя, когда мои рыдания утихают.

Я шмыгаю носом. Я этого не знала. Спрашивать о прежней жизни считается грубостью. Я почти уверена, что именно бабушка меня этому и научила. Но раз уж она сама открыла эту дверь…

— Из какого Дома ты ушла?

Она гладила меня по волосам, но теперь ее ладонь замерла, покоясь на моем затылке.

— Из Водопроводчиков, если можешь в это поверить. Я знаю Гаса [прим. пер.: уменьшительное от Августус] на десятилетия дольше, чем ты живешь на свете. — Я слышу улыбку в ее голосе. — Я до сих пор могу починить протекшую трубу в мгновение ока. Или найти воду в песке. Глупо зарывать хороший талант в землю, тебе не кажется?

Острый разряд прошивает мой позвоночник. Если бы кто-то услышал ее слова, ее бы выпороли, невзирая на болезнь. Я чувствую вину за то, что позволяю этому разговору продолжаться, наверняка бабушка не в себе, но мне не хочется ее обрывать. В конце концов, я почти всю жизнь следовала каждому правилу, и это все равно не защитило мою семью.

— Переезд сюда стал настоящим потрясением, — продолжает она, — после того как я вышла замуж за твоего дедушку. Подумать только, сколько крови и слизи мне пришлось повидать. Первые недели меня тошнило чаще, чем наших пациентов. — Она тихонько смеется. — Столько новых правил нужно было выучить, столько медицинских процедур. Я была в ужасе. И в этом нет ничего постыдного. — Она поворачивает запястье, демонстрируя мне свою татуировку: — Я заслужила ее.

Я видела ее Посох Асклепия — символ Аптекарского Дома — так много раз, что считаю его частью ее самой. Я обвожу пальцем выцветшие синие контуры. Одна змея, обвивающая шест. Нам говорят, что это символ древнего бога медицины из далеких земель. Исцеление. Мудрость. Жертвенность. Вот что это значит для меня, и я всегда надеялась, что когда-нибудь такая же отметина украсит и мое запястье. Учитывая размеры семьи Николы по отношению к моей собственной, мне это и полагалось.

Бабушка снова принимается гладить меня по волосам. Ее прикосновения такие приятные, такие убаюкивающие.

— Ты знала Реату из Дома Химиков? — спрашивает она, как будто невпопад.

— Конечно, — отвечаю я.

То, что произошло с их семьей, было беспрецедентным.

Муж Химик, Отто, человек с громоподобным хохотом, удостоился чести Сбора Урожая прошлой зимой, оставив жену Реату и детей — Альберта и Мари. Альберт был всего на три года младше меня. Я знала его как тихого, может, немного медлительного парня. Он всегда справлялся со своими обязанностями, а частенько выполнял работу и за Марину. Он был по уши влюблен в дочь Хранителя Записей.

А потом случился тот жуткий несчастный случай.

Он караулил на дереве, засунув деревянную рогатку в задний карман брюк. Он собирался настрелять яблок для Марины, как делал это часто, забираясь повыше, чтобы достать для нее самые красные и сладкие плоды в Долине. Но в тот раз его нога соскользнула, и он рухнул вниз, сломав позвоночник.

Мы с Джонасом первыми оказались на месте. Нам удалось спасти ему жизнь, но не подвижность.

Дом Инженеров сконструировал для Альберта инвалидное кресло, и мы все стали реже обращаться к Химикам с просьбами. Но Реата, должно быть, так и не оправилась, потому что месяц назад она пробралась в коттедж Хранителя Записей, украла наш благословенный планшет, погрузила себя и детей в корзину и совершила самовольный Сбор Урожая. Вот почему планшет теперь хранится у Стражей, а не у Хранителя Записей.

Реата совершила самое страшное преступление из всех известных нам. Она обокрала Долину, лишив нас жизненно необходимых Химиков. Мой собственный Дом полагался на них при выращивании пенициллина. С тех пор мы остаемся без этого спасительного лекарства. Я никогда не смогу простить ей этого.

— К чему ты вспомнила Реату? — резко бросаю я.

— Она дружила с твоей матерью, — говорит бабушка, вскидывая бровь на мой тон, и в ее голос возвращается крупица прежней живости.

«Дружила». Бабушка как-то рассказывала мне, что раньше это слово значило для взрослых Долины гораздо больше. Мужчины и женщины из разных Домов проводили вместе вечера, гуляли, делились историями. Она говорила, что раньше жители деревни устраивали «обеденный обмен», когда два Дома выбирались случайным образом: один готовил на всех в первый вечер, а второй — на следующий, чтобы все могли поближе узнать своих соседей. Деревня жила как одна большая семья, говорила она.

У меня остались лишь смутные воспоминания о тех временах.

— Мы с твоей матерью оказали тебе медвежью услугу, так сильно опекая тебя, Рози, — продолжает бабушка, ошеломляя меня своим признанием. — Мы думали, что защищаем тебя, а ты прирожденный целитель, такая одаренная, что тебя было легко занять работой. Но всем нам нужны люди. Жизнь слишком тяжела, чтобы нести ее в одиночку.

Мне слишком стыдно признаться ей, что у меня нет друзей не потому, что она слишком сильно меня любила, а потому, что все считают меня помешанной на правилах доносчицей. Большинство подростков долины Ноя время от времени нарушают то или иное правило, прямо как Джонас, пробуя на вкус запретные ругательства и задерживаясь после комендантского часа. Но только не я. Моя принципиальность всегда бросалась в глаза, как коза в часовне. Если честно, в глубине души я даже обрадовалась недавней рекомендации Совета ограничить общение между Домами. Это означало, что Джонас чаще бывал дома.

Но бабушка слишком долго говорит крамольные вещи против системы. Я уже собираюсь предупредить ее, что ей нужно быть осторожнее, как вдруг входная дверь с грохотом распахивается.

Глава 8

При виде тети Флоренс и дяди Ричарда у меня подкашиваются ноги от облегчения.

Флоренс так похожа на мою маму, а это значит, что дядя Ричард, скорее всего, родился в другом Доме, как и бабушка. В каком именно — не знаю, я никогда раньше не думала о нем как о ком-то, кроме Аптекаря. Моя рука нащупывает в кармане деревянную игрушку, пока я обдумываю этот новый поворот в семейной динамике, отчаянно жалея, что моего брата нет рядом, чтобы поделиться этим открытием.

— Рози! — дядя Ричард широко раскрывает объятия. Это мужчина с волевой квадратной челюстью, носом-картошкой и неизменной доброй улыбкой. А еще он рыжий, и сколько бы ни брился, у него на левой щеке вечно остается россыпь морковных волосков.

Я вскакиваю и бросаюсь к нему, изголодавшаяся по любви и теплу своей семьи.

Он крепко сжимает меня и целует в макушку.

— В пределах Стены, — произносит он традиционное приветствие прерывающимся голосом.

Тетя Флоренс обнимает нас обоих. От нее пахнет пряно — мазью из календулы.

— Это была честь, разумеется, — шепчет она, — что выбрали именно Джонаса.

Я отстраняюсь. Это те самые слова, которые мы должны говорить, но неужели их нужно произносить здесь, внутри дома? Откровенность бабушки развязала мне язык.

— Его не должны были выбирать. — Я сама удивляюсь той ярости, что вскипает у меня в груди.