Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Кайден поднял голову, уставившись своими черными глазами на нового отца. В них читались волнение и недоверие, но он всё равно оставался настороже.

— Много чего.

Гиперион не хотел пугать его или давить, поэтому просто сел напротив и стал наблюдать, как тот ест. Он сразу заметил, что Кайден копается в пакете, выбирая только красных мишек — знак того, что вишневые были его любимыми. Других он не трогал. Это так его растрогало, что пришлось отвести взгляд, чтобы не расплакаться как ребенок.

Когда Кайден закончил, он встал и направился к двери. — Пойду спать.

— Спокойной ночи, Ар… Кайден.

Ему было так страшно его задеть. Кайден сморщил нос. — Мне нравится Арес. Кайден напоминает мне о матери.

Больше он ничего не добавил, повернулся спиной и ушел.

Гиперион так и остался сидеть, неподвижно, сцепив руки и глядя в пустоту в течение долгих минут.

Он подобрал пакетик с конфетами и закрыл его зажимом. Из шкафчика достал еще одну упаковку, нераспечатанную, и открыл её. Взял пластиковый зип-пакет и принялся перебирать конфеты в поисках вишневых мармеладных мишек.

Он соберет их все и положит в отдельную упаковку, чтобы отдать Кайдену завтра. Да, несмотря на боль и неопределенность будущего, он был счастлив той песне, которую жизнь сочинила для него.

ТИШИНА

Со временем Кэт это поняла. Её определение было неполным. Песни состоят не только из куплетов, припевов и бриджа. Есть элемент, о котором почти все забывают — это тишина.

Тишина, предшествующая началу песни.

Тишина, следующая за её концом.

Каким-то образом тишина значит не меньше, чем аккорды и ноты, чем слова и гармония. Это часть музыкального опыта. Ожидание перед открытием новой песни и радость, когда она заканчивается.

Тейя всегда будет тосковать по Гипериону, но она также поймет, что тишина его отсутствия — это часть песни, которую жизнь создала для них.

Глава 48

ПО ТУ СТОРОНУ ДВЕРИ

Хотя её роль в греческой мифологии не является центральной, Тейя всё же остается важной фигурой, так как считается богиней, от которой берет начало свет.

Хелл

Я не люблю числа, я всегда их ненавидела.

Не любила за то, что они фиксировали мой вес на весах — значение, никогда не соответствовавшее той форме, которую мать считала идеальной для пловчихи.

Не любила за то, что они отсчитывали лишние секунды, которые я тратила на преодоление дорожки в бассейне, вызывая разочарование тренера.

Не любила за то, что из класса в двадцать человек на мои дни рождения всегда приходило лишь трое.

Числа — это даты по истории, которые никак не задерживались в памяти и портили мне оценки; это условия задач по математике, которые я не могла решить; это прекрасные формы, которые мне не удавалось вычерчивать так же искусно, как слова.

И всё же… теперь я знаю, что прошло ровно пять часов с тех пор, как я видела Ареса в последний раз. Триста минут. Восемнадцать тысяч секунд. Так же, как я знаю, что Танатос нанес Аресу двадцать четыре удара кулаком. И что, когда умер Гиперион, Арес кричал десять секунд подряд, без единого намека на паузу. Теперь я могла бы сидеть здесь и высчитывать оставшееся время, фиксировать каждое ускользающее число до того момента, когда снова увижу Ареса и смогу убедиться, что он пришел в себя.

Я просто хочу его видеть.

Хейвен кладет руку мне на колено — моя нога безостановочно подергивается в нервном тике. Она едва заметно улыбается мне, хотя её глаза полны слез и печали.

— Хочешь, я заварю тебе ромашковый чай? — мягко спрашивает Аполлон.

— Нет, спасибо, я в порядке.

Аполлон отходит в кухонный уголок и начинает открывать все ящики подряд. — Я поищу ромашку и всё равно заварю. Кто-нибудь еще будет?

— Я бы предпочел чистый спирт. Только алкогольная кома поможет мне успокоиться, — бормочет Гермес, сидя на полу в углу.

Его взгляд прикован к телескопу сестры. Хайдес позвонил ему после того, как Арес потерял сознание, а Танатоса, который продолжал его избивать, оттащили силой. Гермес приехал сюда вместе с Лиамом.

Когда Ареса втащили в квартиру, Посейдон и Гера закрылись с ним в ванной; она вышла спустя какое-то время, чтобы дать Поси возможность быстро обмыть брата под душем.

Час назад приехал и Дионис — самый странный брат во всей этой семье. А это уже о многом говорит. Он с нами даже не поздоровался. Сразу выскочил наружу, на пожарную лестницу, и остался там плакать. Мы слышали его всхлипы. Но когда он вернулся к нам, на его лице не отражалось ни единой эмоции. Он тоже зашел в тесную ванную и больше не выходил.

Все они там, внутри, и оттуда не доносится ни звука. Тимос стоит снаружи, у двери, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Застывший, как изваяние, он ни с кем не проронил ни слова.

Мы ждем только одного человека. Тейю. Потому что Зевс физически не может сюда добраться.

Змея, всё еще запертая в террариуме на кухонной стойке, издает шипение. Аполлон, стоявший к ней спиной с чайником в руке, вздрагивает от испуга и ударяется головой об открытую дверцу шкафа.

— Черт.

Гермес с трудом сдерживает смешок. — Спасибо. Нам нужно было хоть что-то забавное.

— А мне не смешно, — отрезает Афина.

— Потому что у тебя вечно лом в заднице.

Пока перепалка продолжается, я поворачиваюсь к Хейвен. Она не следит за разговором. Её взгляд блуждает в пустоте, а рука, лежащая на коленях, слегка подрагивает. Тот же нервный тик, что и у меня, только в другом месте.

Я беру её за руку и переплетаю наши пальцы, возвращая её в реальность.

Она медленно фокусирует на мне взгляд и улыбается.

— Ты как? — шепчу я.

Она пожимает хрупкими плечами. — Я переживаю за Ареса. И пытаюсь не плакать из-за Гипериона. — Из её груди вырывается прерывистый вздох. — Мы теряем слишком много людей. Слишком много. И я боюсь, что это только начало.

— Мы не позволим больше никому пострадать, — вмешивается Афина, вклиниваясь в наш разговор. — Мы не потеряем больше ни одного члена семьи. Единственные трупы, которые мы увидим, будут трупами Танатоса и Урана.

Гермес закрывает лицо обеими руками. — Это какой-то кошмар.

В тот же миг Хейвен сжимает мою ладонь сильнее, и я понимаю, что она хочет что-то сказать.

— Я хотела попросить Гипериона вести меня к алтарю.

Шепот Хейвен звучит оглушительно. Он бьет мне по барабанным перепонкам и застревает где-то в районе сердца.

— Что? — восклицает Афина. Аполлон тоже замирает, повернувшись к нам с дымящейся чашкой в руке.

— Некоторое время назад я попросил её выйти за меня, — подтверждает Хайдес. — Мы официально помолвлены. Свадьба будет не скоро, мы подождем, пока всё станет проще и спокойнее.

— Я даже не успела его попросить, — продолжает Хейвен. По её щеке катится слеза. — Он всегда заботился обо мне. С того самого момента, как мы познакомились. Он понимал мою боль, понимал, как одиноко и потерянно я себя чувствую, не имея родителей. Ему было важно, чтобы я чувствовала себя частью семьи, важно быть рядом, давать мне знать, что он всегда за меня. И теперь он никогда не узнает, что я хотела, чтобы именно он вел меня к алтарю. Не… — Она обрывает фразу и опускает голову.

Я тут же встаю с дивана, уступая место Хайдесу, чтобы он мог быть рядом с ней. В его глазах я вижу желание обнять её и утешить. Он благодарит меня кивком, полным признательности, и спешит заключить свою невесту в объятия.

Я устраиваюсь на полу рядом с Лиамом, и мы обмениваемся печальными взглядами.

Я знаю эту семью совсем недолго, но страдаю за них так, будто мы знакомы всю жизнь. Не потому, что я претендую на глубокое знание каждого из них, а потому, что их связь настолько сильна, что её невозможно не почувствовать.

Они транслируют это без слов. Ты видишь, ты чувствуешь, как сильно они любят друг друга и как дорожат семьей. Невозможно не сострадать Лайвли.