Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

На самом деле я чувствую себя... вроде как нормально?

Я медленно моргаю, пытаясь сориентироваться. Меня окружает привычная темнота моего гнезда, нарушаемая лишь мягким свечением мониторов безопасности. Я понятия не имею, сколько сейчас времени. Это один из минусов жизни в недрах хоккейной арены.

Может быть полдень, а может и полночь. Время здесь стало понятием растяжимым.

Призрак всё ещё не спит. Я понимаю это по тому, как меняется его дыхание, когда он замечает, что я зашевелилась. Но он не двигается, не пытается распутать клубок наших конечностей.

— Ты остался? — бормочу я голосом, охрипшим от сна и болезни.

Он издает тихий утвердительный звук. В духе «А где же мне ещё быть?».

От остывающего на коже пота меня пробивает дрожь, но это отличается от того пронизывающего до костей озноба, что мучил меня раньше. Это просто обычное мерзкое ощущение, а не мерзкое ощущение в стиле «мое-тело-пытается-сварить-меня-заживо».

Ура. Радость в мелочах.

Я шевелюсь на груди Призрака, проверяя, как чувствует себя тело. Всё ещё слабость. Всё ещё ломота. Но тошнота наконец отступила, и голова больше не раскалывается на части.

Его рука слегка напрягается, когда я двигаюсь, словно он готов поймать меня, если я начну падать. Этот мужчина держал меня... сколько? Часами? И ни разу не пожаловался. Не сдвинулся ни на дюйм и, судя по всему, был абсолютно счастлив держать больную, дрожащую девушку всю ночь.

— Кажется, жар спал, — хриплю я голосом, звучащим так, будто я полоскала горло гравием.

Призрак издает тихий вопросительный звук, и его свободная рука снова ложится мне на лоб. Его покрытая шрамами ладонь кажется прохладной на моей коже, или, может быть, я просто больше не горю. Трудно сказать.

В глубине его груди зарождается одобрительный рокот. На этот раз это точно не рычание. Я скорее чувствую его, чем слышу: вибрация передается от его грудной клетки к моей.

— Спасибо, что остался, — бормочу я. — У тебя, наверное, есть дела поважнее, чем нянчиться с больной незнакомкой.

Ещё один отрицательный звук. Он звучит почти оскорбленно, словно сама мысль о том, что что-то может быть важнее этого, нелепа.

У меня урчит в животе — по-настоящему урчит, а не от болезненных спазмов, как раньше, — и я понимаю, что голодна. По-настоящему голодна, а не просто впихиваю в себя еду, потому что знаю, что надо.

Грудь Призрака снова рокочет, и он издает звук, похожий на смешок. Он осторожно высвобождает руку из-под меня, двигаясь достаточно медленно, чтобы я могла перестроиться и не упасть. Затем он тянется к сумке и достает упаковку соленых крекеров и ещё один спортивный напиток.

Он открывает и то, и другое, прежде чем отдать мне, и наблюдает своими пронзительными синими глазами, чтобы убедиться, что я справляюсь.

Я осторожно откусываю кусочек крекера. Он кажется самым вкусным из всего, что я когда-либо ела, что, вероятно, больше говорит о том, насколько ужасно я себя чувствовала, чем о реальном качестве крекеров с заправки. Но жаловаться я не собираюсь.

— У тебя это здорово получается, — говорю я между укусами. — Вся эта тема с... заботой о людях.

Его брови сходятся на переносице, и он качает головой, опуская взгляд на свои руки. На эти огромные, покрытые шрамами руки, которые были со мной так нежны. В этих ожогах кроется какая-то история — а возможно, и не одна. Похоже, заживали они плохо. Может быть, когда-то ему нужна была забота, но он её не получил, и именно поэтому он провел со мной всю эту ночь.

Я доедаю крекеры и выпиваю половину спортивного напитка, прежде чем желудок подает сигнал, что на пока хватит. Мое тело, может, и готово вернуться в мир живых, но я не собираюсь форсировать события.

— Наверное, мне стоит принять душ, — говорю я, морща нос. — От меня несет как от зомби.

Призрак склоняет голову, и даже несмотря на то, что большая часть его лица скрыта, я понимаю, что он не согласен. Он поднимает руку, касается своего носа, затем качает головой и делает жест, который я не совсем понимаю.

— Хочешь сказать, что я не воняю? — скептически спрашиваю я.

Он твердо кивает.

— Либо ты просто вежлив, либо прячешь под маской сломанный нос.

Он снова издает этот тихий рокочущий звук и просто качает головой с очередным смешком.

— Ну, независимо от того, пахну ли я розами или сбитым животным по твоему мнению, мне нужно привести себя в порядок, — я принимаю сидячее положение, проверяя равновесие, прежде чем спустить ноги на пол и медленно встать.

Комната кружится лишь самую малость.

Это хорошо.

Затем мой желудок делает очередной недовольный кувырок, напоминая мне, что я всё ещё восстанавливаюсь после какой-то чумы, которая чуть не отправила меня на тот свет. Вставать так быстро было явно ебучей ошибкой.

Призрак ловит меня до того, как я падаю: одной рукой он поддерживает меня за талию, а другой — за плечо, издавая обеспокоенный звук.

— Я в порядке, — бормочу я. — Просто слишком резко встала. Дай мне секунду.

Он не выглядит убежденным, но его рука остается на моем плече до тех пор, пока я не обретаю устойчивость, и даже тогда он не отстраняется.

Я одариваю его улыбкой, надеясь, что она выглядит ободряюще.

— Серьезно, со мной всё будет хорошо. Мне просто очень нужно в душ, прежде чем я начну думать о чём-то ещё. Включая то, что, чёрт возьми, я буду делать теперь, когда ты окончательно раскрыл моё убежище.

Он вздыхает и кивает.

— Могу я попросить тебя ещё об одном одолжении? — нерешительно спрашиваю я.

Призрак склоняет голову в ожидании.

— Дальше по коридору есть заброшенная душевая. Ты не мог бы постоять на стреме? Просто чтобы убедиться, что никто не войдет. Я знаю, это странная просьба, и ты и так уже сделал слишком много, но...

Он обрывает меня твердым кивком и ободряющим рокотом.

Сообщение принято.

Он прикроет мою спину.

— Спасибо, Призрак.

Он издает тихий звук — почти смущенный, словно удивлен тем, что я знаю, кто он такой, хотя он один из самых узнаваемых альф в НХЛ, — и пренебрежительно отмахивается. Мол, ничего особенного. Словно все вокруг только и делают, что заботятся о больных незнакомцах и стоят на страже, пока те принимают душ.

Я беру из своих запасов сменную одежду и наименее мерзкое полотенце из тех, что у меня есть. Я стащила его из комнаты с экипировкой пару недель назад, и оно всё ещё пахнет промышленным порошком. Не совсем роскошь, но чистое.

Призрак наблюдает, как я собираю вещи; его выражение лица над маской на этот раз нечитаемо. Когда я готова, он подходит к двери и выглядывает в коридор. Спустя мгновение он кивает и жестом велит мне следовать за ним.

Мы идем по коридору, и Призрак двигается бесшумно, несмотря на свои габариты. Он держится между мной и любой потенциальной угрозой, постоянно вращая головой и сканируя пространство. Исходящий от него защитный инстинкт совершенно не нужен, учитывая, что настоящая угроза — это быть обнаруженной, а не быть заживо съеденной уставшим уборщиком.

Заброшенная душевая спрятана в забытом уголке недр арены. Дверь слегка покосилась на петлях, а внутри... ну, видали и лучшие дни. Потрескавшаяся плитка, ржавые пятна, мерцающие лампы, которые едва работают и делают это место похожим на декорации к фильму ужасов. Но там есть горячая вода и мыло, а прямо сейчас это всё, что мне нужно.

Призрак сначала заглядывает внутрь, убеждаясь, что там чисто. Затем он занимает позицию за дверью, перегораживая вход своей массивной фигурой. Любому, кто захочет войти, придется сначала пройти через него.

Ага, удачи с этим.

— Я быстро, — говорю я ему.

Он издает отрицательный звук и жестом показывает, чтобы я не торопилась. Затем прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Стоит на страже.

Ради меня.

Совершенно, блять, незнакомого человека.

В груди появляется какое-то странное тянущее чувство, которое я отказываюсь анализировать. Вместо этого я ныряю в душевую и почти полностью закрываю дверь, оставив лишь небольшую щель, чтобы услышать, если что-то пойдет не так, хотя я сомневаюсь, что кто-то настолько туп, чтобы связываться с Призраком.