Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

Призрак издает низкий, встревоженный звук в горле и с лёгкостью поднимает меня обратно в гнездо, укутывая одеялами. К моему огромному стыду, он вытирает мне лицо полотенцем, затем льет воду из бутылки на другое и использует его, чтобы закончить обтирание.

Блять, лучше бы он этого не делал. Я умру от грёбаного смущения, если меня раньше не прикончит эта чудесная загадочная болезнь.

Затем он опускается на корточки рядом с моим гнездом, стараясь казаться меньше и не представлять угрозы. Даже когда я лежу на диване, он находится со мной на одном уровне глаз. Он стягивает одну из своих перчаток без пальцев, и я замечаю, что его руки и предплечья покрыты шрамами, но это не порезы, как тот шрам над правым глазом. Скорее, это следы от ожогов.

Он медленно тянется ко мне, давая кучу времени, чтобы отшатнуться. Когда я этого не делаю — потому что просто не могу, — его огромная рука мягко ложится мне на лоб.

Я горю. Я это знаю. Но его прикосновение кажется прохладным и успокаивающим на моей воспаленной коже.

Его глаза расширяются, он издает ещё один обеспокоенный рык и тянется к сумке, чтобы достать бутылку воды и упаковку жаропонижающего. Он вытряхивает две таблетки на свою покрытую шрамами ладонь, а затем протягивает их мне с выжидающим взглядом.

Наверное, мне стоило бы усомниться в том, стоит ли доверять непонятным таблеткам от незнакомца, пусть даже они и в фирменной упаковке. Но честно? Я слишком больна, чтобы анализировать всё это.

Я беру таблетки с его ладони — его кожа теплая и грубая на ощупь, — и он тут же откручивает для меня крышку бутылки с водой. Я проглатываю таблетки и делаю несколько осторожных глотков, хотя мое ноющее, горящее горло протестует даже против такого малого количества.

Когда я опускаю бутылку, он всё ещё наблюдает за мной своими пронзительными синими глазами. Ждёт, не понадобится ли мне что-нибудь ещё.

— Спасибо, — шепчу я. — Ты слышишь? Я знаю, что ты не можешь говорить.

Он кивает и снова тянется к сумке. На этот раз он достает грелку для микроволновки и что-то похожее на холодный компресс. Держит их перед собой, вопросительно склонив голову.

Меня так сильно трясет, что от этого болит всё тело, поэтому я слабо указываю на грелку.

Он кивает и исчезает в коридоре. Я слышу отдаленный звук микроволновки — через несколько дверей есть старая комната отдыха, которой я иногда пользуюсь, — и он возвращается через несколько минут с теплой, готовой грелкой.

Вместо того чтобы просто отдать её мне, он осторожно подкладывает её мне под поясницу, туда, где я свернулась калачиком, и поправляет одеяло, чтобы сохранить тепло. Его движения нежные, почти благоговейные, словно он боится сломать меня, если не будет достаточно осторожен.

Это так приятно, что мне хочется плакать. Тепло проникает в мои ноющие мышцы, снимая часть сильной дрожи.

Призрак садится на пол рядом с моим гнездом, прислонившись спиной к стене. Не нависая надо мной, но достаточно близко, чтобы я могла до него дотянуться, если понадобится. Он подтягивает колени к груди — его ноги такие длинные, что он всё равно занимает половину этого тесного пространства — и наблюдает за мной с тем же обеспокоенным выражением лица.

Мы остаемся так какое-то время. Он присматривает за мной, а я пытаюсь снова не блевануть. Наверное, я должна чувствовать себя более неловко, но я пиздец как измотана. А он теплый, надежный и он здесь, и какая-то предательская часть меня хочет прижаться к нему, а не отталкивать, как я обычно делаю.

— Тебе не обязательно оставаться, — умудряюсь прохрипеть я сквозь дрожь.

Он издает твердый, отрицательный звук. Кряхтение, которое ясно дает понять: даже не надейся.

— Я больная, мерзкая, от меня воняет и...

Ещё одно отрицательное кряхтение, на этот раз звучащее почти оскорбленно, словно я предположила нечто немыслимое.

Я выдыхаю звук, который мог бы стать смешком, будь у меня на это силы.

— Ты упрямый.

В уголках его обеспокоенных глаз появляются морщинки, словно он улыбается под маской.

Грелка помогает, но меня всё ещё трясет. Зубы не перестают стучать, сколько бы одеял я на себя ни накинула. Призрак замечает это — конечно же, замечает — и издает вопросительный звук, указывая сначала на себя, а затем на меня.

Моему затуманенному лихорадкой мозгу требуется мгновение, чтобы понять, что он предлагает.

Тепло своего тела.

Он предлагает согреть меня.

Я киваю, прежде чем успеваю отговорить себя от этой затеи.

Глаза Призрака слегка расширяются, словно он не ожидал, что я соглашусь. Он двигается медленно и осторожно усаживается на диван, свесив одну ногу и поставив ступню на пол. Он устраивается так, чтобы занимать как можно меньше места на диване, и дважды хлопает себя по груди в знак приглашения.

Я колеблюсь всего секунду, а затем подползаю к нему. Это требует больше усилий, чем должно было бы — конечности кажутся свинцовыми, — но мне удается свернуться калачиком, прижавшись к его боку и положив голову на его широкую грудь.

Он такой... горячий.

Исходящий от него жар проникает в мое замерзшее тело, и я не могу сдержать тихий звук облегчения. Я зарываюсь ближе, ища ещё больше этого тепла, и чувствую, как его рука обнимает меня. Осторожно. Нерешительно. Словно он не уверен, позволено ли ему прикасаться ко мне.

— Всё хорошо, — бормочу я ему в грудь. — Ты можешь... всё нормально.

Его рука обнимает меня крепче, и огромная ладонь ложится на мою спину. Не удерживая, а просто... обнимая меня. Второй рукой он осторожно поправляет одеяла, убеждаясь, что я укрыта.

Я слышу биение его сердца у себя под ухом. Сильное и ровное, но слегка учащенное, словно он меня боится. Его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом, и я ловлю себя на том, что непроизвольно подстраиваю свое дыхание под его.

Кажется, его совершенно не смущает, что я потная, мерзкая и, вероятно, пахну как горящая помойка. Он просто держит меня, делясь своим теплом, и мягко поглаживает по спине успокаивающими круговыми движениями сквозь одеяло. А я слишком измотана, чтобы поддерживать стены, которые моя лихорадка и так уже сожгла дотла.

— Почему ты так добр ко мне? — шепчу я ему в грудь.

Он издает тихий рокочущий звук. Не совсем рычание, скорее мурлыканье. Его рука на моей спине на мгновение замирает, а затем снова начинает выписывать эти нежные круги.

Я жду ответа, который, как я знаю, не прозвучит в виде слов. Вместо этого он осторожно тянется и заправляет мне за ухо выбившуюся из-под кепки прядь волос. Этот жест такой нежный, такой трепетный.

Затем мой желудок снова сжимается, и я стону, утыкаясь лицом в его грудь. Он тут же меняет положение, перенося руку на мое плечо, чтобы погладить его.

— Меня сейчас снова стошнит, — предупреждаю я его.

Он не отстраняется. Вместо этого он тянется за мусорным ведром, поднимает его и держит передо мной. А затем продолжает нежно поглаживать меня по шее другой рукой, и это движение каким-то образом помогает успокоить мой бунтующий желудок.

В итоге меня не рвет, слава богам. Но тошнота остается, накатывая и отступая волнами. Всё это время Призрак просто держит меня, пока я снова не прижимаюсь к нему и не закрываю глаза. На этот раз он обнимает меня обеими руками.

Это пиздец как странно, что мне комфортно лежать, свернувшись калачиком, в объятиях дикого альфы ростом за два метра, который известен как самый пугающий игрок в НХЛ. Альфы, который мог бы раздавить мой череп, как тыкву, даже не напрягаясь. Но мой датчик «мне не плевать» сейчас сломан, и честно? Приятно, когда хоть кому-то не наплевать, буду я жить или умру.

Давненько у меня такого не было.

В какой-то момент я, должно быть, засыпаю, потому что когда просыпаюсь, я вся в поту, но смутно осознаю, что жар спал. Я всё ещё свернулась калачиком на груди Призрака, его рука всё ещё обнимает меня, а одеяло всё так же заботливо покрывает мое тело.

Первое, что я замечаю, — я не умерла.