Предпочитаю промолчать.
— Здесь нет «неправильных» движений, Лира. Только ты и я.
Бабочки окружают нас живым облаком. Одна садится мне на голову.
А после свет гаснет.
— Доминик?!
Его руки мгновенно обвивают мою талию, прижимают к себе. Где-то рядом раздаётся тревожный гудок.
— Не бойся.
Но я не боюсь. Его сердце, обычно такое тихое, сейчас бьётся чаще. Я чувствую, как гравитация снова перестает существовать и бабочки, которых потянуло вниз, также как и нас с Домиником, взлетают.
— Ты запрограммировал это, — догадываюсь я.
Тьма скрывает его улыбку, но я чувствую её по тому, как дрогнули его губы у моего уха:
— Мне нужен был предлог держать тебя так.
Я целую его первая.
В темноте. Среди маленьких мерцающих звёзд.
Вечером на столе в моей комнате лежит кристалл. Внутри — голограмма нашего «танца». И правда, в невесомости я выгляжу даже грациозно. На обратной стороне гравировка:
«Моей невесте. Спасибо.»
Я прижимаю его к груди и смеюсь.
Глава 9. Исповедь среди звезд
Я сижу на краю кровати, пальцы нервно перебирают шелковистый край халата. Передо мной мерцает голограмма с теми самыми цифрами — 99,9 %. Совместимость. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Что на самом деле значат эти цифры? Наука? Судьба? Или…
Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Не успеваю ответить, как дверь открывается, и в проеме появляется Доминик. Он стоит непривычно расслабленный, руки глубоко спрятаны в карманах темных брюк.
— Не спишь, — говорит он. Это не вопрос, а констатация факта.
Я гашу голограмму.
— А ты не любишь стучать?
Уголки его губ дрожат — почти улыбка.
— Я хочу рассказать тебе кое-что. Если, конечно, ты закончила сомневаться.
Как он всегда угадывает? В груди появляется знакомое покалывание — эта странная связь между нами, которую никакие цифры не объяснят.
Он протягивает руку.
— Пойдем.
Оранжерея встречает нас тишиной и густым ароматом черных роз. Я замираю на пороге, вдыхая знакомый запах. Мы уже были здесь — в тот день, когда все началось.
Доминик проводит ладонью по стене, и мягкий золотистый свет заполняет пространство. Теперь я вижу — купол усыпан тысячами крошечных лампочек, создающих иллюзию звездного неба.
— Садись, — он указывает на каменную скамью, оплетенную серебристыми лозами.
Я опускаюсь на прохладный камень.
— Ты привел меня сюда любоваться звездами?
— Романтика, — он произносит слово медленно, будто пробуя его на вкус. — Нет. Это единственное место на станции без записывающих устройств.
Доминик садится рядом, его плечо почти касается моего.
— Думаю, тебя смущает моя природа и сегодня ты узнаешь все.
Все вокруг будто замирает. Даже цветы перестают шелестеть.
— Мой отец, — начинает Доминик, глядя куда-то поверх моей головы, — был гением генной инженерии. И безумцем.
Его голос ровный, но я замечаю, как сжимаются его кулаки на коленях.
— Когда он понял, что умирает, то решил сохранить исследования. В единственном доступном носителе.
По спине бегут мурашки.
— В тебе.
Он кивает.
— Я не просто мутант, Лира. Я — ходячий архив. — Наконец он смотрит мне в глаза. — До сегодняшнего дня я был уверен, что это проклятие.
Его рука тянется к ближайшему кусту черных роз. При прикосновении лепестки начинают светиться призрачным голубым.
— Они реагируют только на мою ДНК. Никогда прежде… — Он замолкает, когда я, движимая порывом, тоже касаюсь цветка.
Лепестки вспыхивают золотым.
Доминик замирает.
— Отец ошибался, — шепчет он. — Он думал, что совместимость означает подчинение. Но ты… ты преобразуешь.
Я не успеваю ответить. Он встает, протягивая руку.
— Пойдем. Есть нечто, что я хотел показать тебе.
Мы идем глубже в оранжерею, и с каждым шагом воздух становится слаще, а свет — ярче. И тогда я вижу их.
Тысячи. Миллионы. Светящиеся цветы всех оттенков синего и фиолетового, покрывающие пространство от пола до купола. Они мерцают, как живые звезды.
— Я выращивал их семь лет, — говорит Доминик. Его голос звучит иначе — теплее. — После смерти отца. Как противопоставление его черным розам.
Я не могу отвести взгляд.
— Это… невероятно.
Среди моря сияния мое внимание привлекает один цветок. Его лепестки плавно меняют цвет от голубого к фиолетовому.
Доминик осторожно срывает его.
— Отец создал первые образцы для контроля эмоций. Я… модифицировал их. — Он протягивает цветок мне. — Он реагирует на биохимию мозга. Попробуй.
Как только цветок касается моей ладони, лепестки вспыхивают теплым золотым — как глаза Доминика.
— Он… чувствует меня? — шепчу я.
В ответ Доминик неожиданно берет мою руку.
— Танцуешь?
Я замираю.
— Что?
— Я никогда не танцевал без музыки и протокола, — признается он, уже обнимая меня за талию. — Но хочу попробовать, потому что чувствую что-то особенное с тобой.
Мы кружимся среди светящихся цветов, без музыки, только под мерцание тысяч звезд над головой. Я чувствую каждое его движение, будто мы всегда танцевали вместе.
Когда он притягивает меня ближе, цветы вокруг вспыхивают алым. Моя кожа начинает излучать мягкое свечение в ответ на его прикосновения.
— Продолжение может нанести тебе вред… — начинает он, но его руки плотнее обхватывают мою талию.
Я поднимаю глаза и смотрю в лицо Доминику. В свете цветов он выглядит иначе — моложе, уязвимее.
Наши губы встречаются, и в тот же миг искусственные звезды над нами вспыхивают ярче. Я чувствую, как что-то внутри раскрывается, расцветает.
В этот момент по моему телу разливается странное тепло. Кожа светится теперь ярче, и это свечение сливается с его, образуя вокруг нас сияющий кокон.
Я прижимаюсь к его груди, слушая стук сердца.
— Кажется, я не просто приняла твою природу, — шепчу. — Я начала ее понимать.
Его пальцы осторожно касаются моей щеки.
— Ты… меняешь меня.
Утро застает нас спящими среди увядших светящихся цветов и распустившихся черных роз. Когда я открываю глаза, первое, что вижу — его лицо, спокойное и безмятежное, каким я его никогда не видела. И его руку, обнимающую меня — где следы мутаций стали заметно слабее.
Глава 9.2
Я просыпаюсь от странного ощущения тепла разливающегося по всему телу. Глаза открываются медленно, веки кажутся тяжелыми, будто налитыми свинцом. Первое, что я вижу — полоску утреннего света, пробивающуюся сквозь купол оранжереи. Второе — крепкую мужскую руку, лежащую на моей талии.
Доминик спит.
Это настолько неожиданно, что я замираю, боясь пошевелиться. За время нашего знакомства я ни разу не видела его спящим. Он всегда бодрствовал, всегда был настороже, всегда контролировал каждую секунду своего существования.
Теперь же он лежит на боку, лицом ко мне, дыхание ровное и глубокое. Его черты, обычно напряженные и острые, смягчились во сне. Длинные ресницы чуть дрожат, губы слегка приоткрыты. Я никогда не видела его таким… беззащитным.
Осторожно, стараясь не разбудить, я поднимаю руку и касаюсь его предплечья. Голубоватые прожилки, которые раньше так явно проступали под кожей, стали почти незаметными. Мои пальцы скользят вниз, к запястью, где пульс бьется медленно и ритмично.
— Ты наблюдаешь за мной? — его голос, хриплый от сна, заставляет меня вздрогнуть.
Я поднимаю взгляд и встречаюсь с золотистыми глазами, которые смотрят на меня без привычной пронзительности, а с какой-то новой, теплой глубиной.
— Ты никогда не спишь, — бормочу я, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Это… что-то новое.
Он медленно моргает, словно пытаясь осознать этот факт.
