Уголок его рта дергается. Я ощетиниваюсь, готовя резкую отповедь.
Но, к моему удивлению, он не хамит. Только ритмичный хруст наших сапог по подмерзшему снегу нарушает тишину, пока он не отвечает:
— Если сохраним такой темп, скоро станет теплее. На пути будут ручьи, которыми ты сможешь воспользоваться.
— …Спасибо.
Похоже, перемирие в силе. Прошлой ночью что-то изменилось, и враждебность, висевшая между нами, превратилась во… что-то другое. Не уверена, что это к лучшему.
Зевейр голой рукой приподнимает низкую, покрытую инеем ветку, чтобы я могла пройти. Он даже не морщится.
— Похоже, ты хорошо переносишь холод. — Я плотнее обхватываю себя руками, защищаясь от мороза. Он косится на меня. Губы сжимаются в тонкую линию, и он подходит ближе, пока наши плечи почти не соприкасаются.
— За последнее десятилетие я провел в Тундрейне больше времени, чем в Арбинже.
Точно, убивая моих людей. Вот только эта мысль больше не разжигает в сердце прежней жгучей ненависти.
Определенно, ничего хорошего в этом нет.
Весь день мы идем в бешеном темпе. К ночи каждая мышца ноет. Жар костра просачивается в онемевшие пальцы, когда я держу их над пляшущими языками пламени.
Я перевожу взгляд на спящего на плаще Зевейра.
Сегодня я сторожу первой.
А значит, есть время подумать.
Время для навязчивых мыслей — например о том, как мои чувства к нему запутались после вчерашнего разговора. Я хочу видеть в нем грозного Темного Командора, безжалостного убийцу.
Но правда в том, что я больше не вижу его таким. Я вижу в нем человека. Вижу его сердце. Ему было так же больно, как и мне. И от этого ненавидеть его становится все труднее.
Вздохнув, я осторожно вытягиваю ноги и посылаю мягкую волну силы через бедра и икры. Тихий вздох облегчения вырывается у меня, когда боль отступает.
Проходит достаточно времени, я засыпаю костер снегом и иду к «одеялу». Стараясь не разбудить Зевейра, осторожно откидываю его тяжелый плащ. Его рука вытянута, словно приглашая меня лечь на бицепс. Я устраиваюсь рядом, и плащ накрывает нас обоих.
Я шевелюсь, слегка задевая его ногами. Губы кривятся в усмешке. У него ведь тоже должны болеть мышцы. Он проходит больше меня, часто возвращаясь назад, чтобы запутать следы, или разведывая путь впереди, пока я жду его возвращения.
Прежде чем я успеваю передумать, я прижимаю ладони к обнаженной коже его шеи. Он не шевелится. Закрыв глаза, я направляю в него поток силы, успокаивая каждую ноющую мышцу, каждое воспаленное сухожилие.
Когда я убираю руки, на сердце становится легче.
— Что бы ты делал, если бы не был принцем? — спрашиваю я, пока Зевейр изучает положение солнца, приложив ладонь ко лбу. Может, мне кажется, но сегодня он двигается легче. Должно быть, хорошо выспался после моего исцеления.
— Я бы покинул королевство.
Я замираю на месте, но Зевейр продолжает идти.
— Почему? — Я бегу следом, чтобы догнать его.
— Чтобы повидать мир, — пожимает он плечами. — Должно же быть что-то лучше этого проклятого небесами континента. — Он улыбается, но улыбка не касается глаз.
— Куда бы ты отправился?
— Сначала в Волку, а потом дальше.
— И чем бы занимался?
Он косится на меня:
— Слишком много вопросов, Майя.
— Позволь мне свериться с нашим плотным графиком. — Я поднимаю невидимый лист, изучая его с преувеличенной серьезностью. — Так, посмотрим… ходьба. Еще ходьба. О, после обеда — снова ходьба.
Он шумно выдыхает, вскидывая лицо к небу, словно призывая на помощь терпение, но я замечаю слабую тень улыбки в уголках его рта.
— Я бы помогал людям, если бы мог, — наконец произносит он. — Чтобы… попытаться исправить тот вред, что причинил. Или просто жил. Мирно. Без войны. Без обязанностей.
Я спотыкаюсь о корень, и он удерживает меня от падения за поясницу.
— А ты? — спрашивает он.
Я кусаю губу, затем признаюсь:
— Я всегда мечтала править. Сделать Тундрейн лучше. Безопаснее. Для всего моего народа.
Его глаза встречаются с моими. Он понимает, что я имею в виду и магов, и простых людей.
— И я бы все равно продолжала исцелять, конечно.
Зевейр тихо смеется.
— Что?
— Просто представляю королеву Тундрейна в фартуке целительницы.
Улыбка трогает мои губы.
— Я бы справилась.
— Не сомневаюсь.
Тем вечером Зевейр кладет мне вдвое больше зайчатины. Я хмурюсь, глядя на его скудную долю.
— Я столько не съем. А ты буквально в три раза больше меня. Тебе еда нужнее.
Я тянусь, чтобы вернуть часть мяса, но он останавливает меня, крепко сжав запястье. Дыхание перехватывает, кожу покалывает от его прикосновения.
— Если собираешься тратить ночи на то, чтобы исцелять нас обоих, тебе нужно больше еды, чтобы восстановить силы.
Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Лицо пылает.
— Ты не спал. — Я не нахожу в себе сил поднять на него взгляд.
— Обычно я не сплю. Мужчинам нужно меньше времени на отдых, чем женщинам.
Я в изумлении открываю рот:
— Тогда зачем вообще делать вид, что позволяешь мне дежурить, если сам не спишь?
Он пожимает плечами с едва заметной улыбкой.
— Потому что знаю — ты не потерпишь ничего иного, кроме обращения как с равной.
Я поджимаю губы, хотя внутри разливается опасный восторг от того, как хорошо он меня понимает. Он совершенно прав — если бы он предложил дежурить каждую ночь, я бы встала на дыбы, ощетинившись и оскалив зубы.
Скрепя сердце, я возвращаю только половину лишней порции и вгрызаюсь в сочный кусок мяса.
— Ты злишься? — тихо спрашиваю я, поглядывая на него из-под ресниц. — Я применила силу без разрешения. Стоило сначала спросить.
Он отводит взгляд, прикусив нижнюю губу.
— Нет, — наконец произносит он. — Ты проявила доброту.
— Если бы я спросила, — тут же добавляю я, — ты бы ответил: «Нет, Майя. Ты всего лишь тундрейнская малышка. А я большой и сильный мужчина. Береги силы. Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы одолеть тебя, ведь я большой и страшный».
Он смеется — глубоко и открыто, в уголках серых глаз собираются морщинки. Этот чисто мужской звук разливается теплом у меня в груди.
— Тебе не нужно исцелять меня каждую ночь, — говорит он негромко, все еще забавляясь. — Я привык к боли в мышцах. А ты и правда хрупкая малышка.
Я свирепо смотрю на него и вгрызаюсь в следующий кусок мяса с большим усердием, чем того требует голод.
— Я не малышка.
— К тому же тебе нужно больше спать, — продолжает он, игнорируя мой протест.
— С чего ты взял, что мужчинам нужно меньше сна, чем женщинам?
Его губы изгибаются в порочной ухмылке, и я мгновенно начинаю жалеть о своем вопросе. Лицо полыхает жарче костра.
— Забудь, — бормочу я. — Не отвечай.
Насмешливая улыбка не покидает его невыносимо красивого лица, но Зевейр больше ничего не говорит.
Зато я никак не могу заткнуть свой проклятый приливами рот. Навязчивое любопытство гложет изнутри, сплетаясь с колючими зелеными побегами чувства, которое я предпочла бы не называть.
— У тебя было… много женщин?
Пауза.
— Что в твоем понимании «много»?
Пусть пучина поглотит меня во всех жизнях.
— Больше пяти.
Он не отвечает, но его губы кривятся в мягкой улыбке — чем-то среднем между поддразниванием и извинением.
— Это несправедливо, — фыркаю я, отворачиваясь. Колючие стебли обвивают сердце и сжимают его. — Вам не нужно беспокоиться о проверке на чистоту.
— Ты права, — легко соглашается он. — Это несправедливо. Проверка на чистоту — архаизм.
В груди вспыхивает удивление.
— Серьезно? Тебе было бы плевать, если бы твоя жена не была чиста?
— Я не говорил, что мне было бы плевать. Если бы я… любил ее, я бы, наверное, сгорал от ревности при мысли о ней с кем-то другим. — Его голос напряжен, пальцы на коленях сжимаются и разжимаются. На щеку падает капля дождя. Я хмурюсь, глядя на небо. Он бросает на меня бледную улыбку, больше похожую на оскал. — Над моей головой вечно бушевал бы шторм. Но я бы не стал попрекать ее тем, что было до меня. И надеялся бы, что она не станет попрекать меня тем же.
