Пламя трещит, он ворошит угли длинной веткой, сосредоточенно глядя на свою работу.
— И это не касалось бы никого, кроме нас двоих. Не вижу смысла выставлять сведения о ее «чистоте» на всеобщее обозрение.
Я тяжело сглатываю.
— Фарамир разделяет твои взгляды?
Стоит мне произнести имя брата, как лицо Зевейра каменеет.
— Нет. Он будет настаивать на проверке.
— А сам он остался «чистым»?
Короткое движение головы служит единственным ответом.
Я хмыкаю.
— Какое вопиющее лицемерие.
Проходит мгновение, другое.
Зевейр открывает рот, затем резко сжимает челюсти. Раз, другой, будто пытается удержать слова, рвущиеся наружу. Наконец он спрашивает:
— Ты… боишься не пройти проверку?
Приливы, если щеки будут так гореть дальше, не останется тепла для всего остального тела. Я терзаю нижнюю губу зубами — вопрос глубоко личный, но, полагаю, мой был не лучше.
Я вскидываю голову, но он все еще смотрит в огонь. Я не могу понять эмоции, бушующие в его расплавленных серых глазах.
— Нет, — наконец выдавливаю я. — Проверка будет, мягко говоря, неприятной. Я скорее вскрою себе вены, чем позволю незнакомцу копаться в… ну, во мне. Но я не боюсь позора. Просто… мне не нравится мысль о замужестве с человеком, который предъявляет ко мне иные требования, чем к себе. Я бы хотела, чтобы он видел во мне равную.
Зевейр резко поворачивает голову. У меня перехватывает дыхание от силы чувств, пульсирующих в его взгляде, — безумного вихря эмоций, которым я не могу дать названия.
Желание? Тепло?
И, возможно… надежда?
Почти так, будто он…
Я не выдерживаю его взгляда. Это слишком.
Я вскакиваю на ноги, прижав ладонь к сердцу, будто это поможет унять его неистовый стук.
— Я… я все равно выйду за твоего брата, разумеется. Несмотря на архаичные традиции.
— Разумеется, — его голос звучит сухо.
— Может, мне удастся изменить его мировоззрение своим свирепым нравом.
Я неуверенно улыбаюсь. Взгляд Зевейра опускается к моим губам. Жар в его глазах прогоняет холод из моих костей, оставляя после себя обжигающий зной.
И этот огонь погубит меня, если я не буду осторожна.
— Хватит с меня притворных дежурств, — запинаюсь я. — Я иду спать.
Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь, почти бегом направляюсь к месту ночлега и зарываюсь под его плащ.
Когда он наконец ложится рядом, я притворяюсь, что сплю.
Он притворяется, что не замечает этого.
Глава 12
В пути время не ощущается, дни незаметно сменяют друг друга. Пейзаж меняется медленно: ежедневные едва заметные сдвиги в итоге складываются в совершенно иной мир.
Все начинается со снега. Он больше не укрывает землю бесконечным слепящим саваном, а лишь задерживается редкими пятнами в тени кустарников и колючих почвопокровных растений.
Так я понимаю, что мы наконец покинули Тундрейн. Технически мы уже в Арбинже, хотя здесь сильно присутствие Повстанцев. Воздух теплеет настолько, что над землей между скользкими камнями стелется жидкий туман, поднимаясь призрачными усиками.
Когда я возвращаюсь, Зевейр точит кинжалы. Я сажусь рядом, и он молча протягивает мне завтрак — остатки крольчатины.
— Смотри, что я нашла, — с азартом в голосе я вкладываю в его ладонь горсть ярко-красных ягод. — Их можно есть?
На мою полную надежды мину он отвечает полуулыбкой. Когда Зевейр закидывает ягоду в рот, я едва не оседаю от облегчения. Меня тошнит от жирного кроличьего мяса и орехов.
— Брусника, — говорит он. Съедает еще одну и отдает остальные мне. Я срываю с веточки ягоду и разжевываю — Приливы, какая кислятина! Рот сводит, на глазах выступают слезы от резкого вкуса. Ем вторую — такая же кислая.
Зевейр посмеивается над моей гримасой.
— Тундрейнцы такие неженки.
Не успеваю я выплюнуть колкий ответ, как он спрашивает:
— По какой еде ты скучаешь больше всего?
— По жаренной на костре форели, — отвечаю я мгновенно. При воспоминании о нежной, сочной рыбе текут слюнки. — А ты?
— Хм, — задумывается он. Глаза сияют. Он выглядит счастливым. Терпеть не могу то, что я это замечаю. — По грибному рагу.
Я хмурюсь.
— Грибному?
— Это такой вид грибов, которые растут в земле, знаешь, — он смеется над моим ужасом. — Их можно есть. Это даже вкусно. Когда доберемся до Арбинжа, я прослежу, чтобы первым делом ты съела большую миску грибного рагу.
Лицо его гаснет быстрее молнии.
— Что? — я прикусываю губу, не понимая, чем его расстроила.
Зевейр утыкается в кинжал, словно заточка лезвия — его единственная цель в жизни.
— Ничего. Просто… брат, скорее всего, захочет, чтобы ты сначала попробовала стейк.
— Стейк?
— Ага. Его делают из коров.
— Это вкусно?
В ответ он лишь пожимает плечами.
— По чему еще ты скучаешь?
Он хмыкает, но больше ничего не добавляет.
Мы идем несколько часов. Становится жарче, и под туникой выступает пот. Зевейр шагает впереди, перекинув плащ через широкое плечо. Я засматриваюсь на его рельефную спину, заметную даже сквозь плотную одежду.
Этот мужчина состоит из сплошных мускулов. Мне ли не знать: я каждую ночь сплю, прижавшись к нему. Я и раньше это замечала, но сегодня осознание бьет сильнее. Взгляд задерживается на секунду дольше положенного, прежде чем я заставляю себя отвернуться, вполголоса выругавшись.
Это опасно.
Но ведь это нормально, да? Мы неделями путешествуем вместе. Одни. И я не виновата, что…
Резкий вскрик срывается с губ, когда сапог цепляется за толстый витой корень. Лодыжка подворачивается. Боль прошивает икру, и я лечу вперед, не успевая выставить руки.
Зевейр оборачивается на звук, положив руку на эфес меча. Но не успевает отреагировать.
Я врезаюсь в него на полном ходу. Из легких вышибает воздух от удара о твердую, как камень, грудь. Он инстинктивно подхватывает меня, обняв за талию, но по инерции мы оба валимся назад в сплетении рук и ног.
Мы тяжело приземляемся на землю, и основной удар приходится на Зевейра. Ладони упираются ему в грудь. Понимание прокатывается волной жара: я распласталась на нем, грудь к груди, бедра к бедрам.
На мгновение мир замирает.
Его руки все еще сжимают мои бедра — крепко, властно, обжигая сквозь слои ткани. Я уткнулась лицом куда-то в изгиб его шеи и чувствую только его запах: дым, сосна, едва уловимая нотка пота и кожи.
Знакомый.
Сводящий с ума.
Я медленно поднимаю голову, дыхание перехватывает. Мои темные распущенные волосы рассыпаются по его лицу, как занавес, скрывая нас от всего мира. Его штормово-серые глаза встречаются с моими — широко раскрытые, ошеломленные… и в них есть что-то еще. Что-то первобытное.
Скудное пространство между нами пропитано чем-то невысказанным и тяжелым. Сердце колотится о ребра. На его челюсти дергается желвак.
Никто из нас не шевелится.
А затем Зевейр разрушает момент.
— Тебе не хватает меня по ночам? — рокочет он, и его губы кривятся в грешной усмешке, от которой внизу живота разливается тепло. — Я с радостью помогу тебе, Майя.
Пусть Приливы утопят меня. И его тоже.
Я скатываюсь с него с пылающими от стыда щеками.
— Прости, — бормочу я. Поправляю сумку и ухожу прочь, прихрамывая.
— Майя! — окликает он сзади. Я медленно оборачиваюсь.
Он все еще на земле, в глазах его пляшут искры веселья.
— Вылечи лодыжку, прежде чем спасаться бегством.
Спустя несколько часов мы натыкаемся на небольшой домик, притаившийся среди деревьев. Это первый признак цивилизации с тех пор, как мы покинули Тундрейн. Зевейр говорит, что теперь, когда мы выбрались с моей суровой родины, люди будут встречаться все чаще.
— Думаешь, они дружелюбны? — шепчу я. Мы сидим на корточках в колючем подлеске.
— Возможно. Но могут быть заодно с Повстанцами, — рассеянно отвечает он, наверняка прокручивая в голове все возможные сценарии. — В любом случае, тундрейнцев они точно не жалуют.
