— Значит, не будем говорить, что я из Тундрейна.
Мне хочется горячей еды. И, может быть, мягкую постель.
Уголки губ Зевейра дергаются вверх.
— Надежный план, — усмехается он. — Жаль только, твои красивые голубые глаза нас выдадут.
Улыбка застывает на его лице, и он тут же замолкает, будто сам не верит, что ляпнул это. Он отводит взгляд, но я успеваю заметить явную вспышку паники, прежде чем он напускает на себя безразличие. В одно мгновение его лицо было открытым, почти мальчишеским. В следующее — на глаза опускается заслонка, и тепло исчезает, как дым на ветру.
В груди что-то сладко трепещет. Меня подмывает подразнить его, спросить, неужели он и правда считает мои глаза красивыми. Считает ли он красивым во мне что-то еще. Думает ли он обо мне.
Но я молчу. Мне нужно лучше держать дистанцию.
Скоро мы будем в Арбинже. Где я выйду замуж за его брата.
Мы с Зевейром провели столько времени наедине, что мои чувства начали путаться. Я уважаю его, теперь даже считаю другом. Он определенно мне нравится. Но я не могу позволить себе чувствовать больше.
И будет лучше, если он тоже не позволит.
Зевейр откашливается, вырывая меня из мыслей.
— Безопаснее вернуться и обойти.
Он не смотрит на меня.
Мы возвращаемся тем же путем, но, к несчастью, остаться незамеченными нам не суждено.
Зевейр замирает, плечи напрягаются, и я едва не врезаюсь ему в спину. Запах мускуса и чего-то дикого достигает меня на мгновение позже, чем нужно.
В лесу слышится низкий шорох.
А потом мы видим его.
Огромного черного медведя. И он преграждает нам путь.
Глава 13
Он гигантский.
Настоящее чудовище.
Медведь стоит на задних лапах, возвышаясь над Зевейром, и издает угрожающий рык. Прежде чем я успеваю среагировать, Зевейр толкает меня себе за спину и выпрямляется во весь рост, обнажив меч.
Удар сердца, еще один.
Медведь не двигается. Зевейр тоже.
А затем случается самое худшее.
Зевейр поворачивает голову за секунду до того, как в подлеске раздается шорох, и на поляну выбегает мальчик лет двенадцати-тринадцати. В руках он сжимает огромный меч, который кажется больше его самого.
— Оставь их в покое! — кричит он медведю.
— Зевейр! — призываю я, но он уже бросается к мальчику.
Слишком поздно.
Медведь вскидывает лапу, и когти впиваются в живот ребенка.
Ноги несут меня вперед прежде, чем я успеваю это осознать.
Зевейр вонзает меч в бок зверя и дергает вниз, пригибаясь, чтобы избежать слабого ответного удара.
Но все мое внимание приковано к мальчику. Его рубашка разорвана в клочья вместе с кожей — раны глубокие. Опустившись, я кладу его голову себе на колени. Кожа уже липкая, глаза подернуты дымкой.
Приливы, помогите мне.
Не раздумывая, я призываю силу, когда…
— Георг! О, Георг!
Свечение гаснет на моих руках: на поляну вылетает обезумевшая от горя женщина, ее длинная юбка шуршит по опавшим листьям. В мгновение ока она оказывается рядом со мной, сжимает руку мальчика, слезы катятся по ее морщинистому лицу.
— Я же говорила тебе не ходить одному, — рыдает она, ее щеки блестят от слез.
Глухой удар. Я оборачиваюсь на звук — медведь мертв. Зевейр невредим. Мне хочется осесть от облегчения, но нельзя: у меня на коленях умирает ребенок.
— Помогите мне донести его до дома, — умоляет женщина. Отчаяние в ее голосе пронзает мне сердце.
— Подождите, — я кладу руку ей на плечо, не давая встать. — Он потеряет слишком много крови.
— Майя. — В голосе Зевейра звучит предупреждение.
Но кожа мальчика слишком бледная, а дыхание слишком прерывистое.
Я не внемлю его предостережению.
Я снова взываю к силе, пока ладони не начинают светиться мягким белым светом. Женщина ахает, но я сосредоточена только на пациенте. Руки осторожно проходят над ранами. Один из когтей задел желудок. Сосредоточившись, я восстанавливаю ткани и снимаю воспаление. Затем заживляю глубокие порезы, пока кожа снова не становится гладкой. Сила течет через его тело, проверяя другие внутренние повреждения — растянутая мышца в пояснице, мелкие ссадины и царапины.
Я открываю глаза и ищу взглядом Зевейра.
Я жду ярости.
Но нахожу кое-что похуже — в его глазах мерцает что-то мягкое и беззащитное.
Повернувшись к женщине, я тихо говорю:
— Он проспит какое-то время. Но ваш Георг будет в полном порядке.
Ее глаза широко распахнуты, она не может оторвать взгляда от исцеленного живота сына. Медленно она поднимает глаза. Внимательно смотрит на меня.
— Спасибо, — шепчет она. А затем крепко обнимает, и ее теплые слезы обжигают мне шею.
Зевейр относит Георга в домик и укладывает его на кровать, слишком большую для его маленького тела. Я промакиваю пот со лба мальчика и натягиваю одеяло до груди. В дверях беспомощно стоит его мать, Георгайна, заламывая руки.
Зевейр прожигает взглядом мою спину, но я боюсь обернуться, опасаясь того, что увижу.
Вместо этого я кладу руку на плечо Георгайны и тепло улыбаюсь. Пожилая женщина вытирает слезу и настаивает, чтобы мы остались пообедать. Я бросаю на Зевейра вопросительный взгляд, и он кивает. Его ладонь обжигает сквозь ткань туники, когда он кладет руку мне на поясницу, и мы следуем за Георгайной в скромную кухню. Его уверенное прикосновение дарит мне поддержку, которой быть не должно.
Она кормит нас великолепной жареной курицей и соленым картофелем. Я впервые ем курятину — в Тундрейне слишком холодно для этих маленьких птиц. После недель на безвкусной крольчатине мне кажется, что это самая вкусная еда в моей жизни. Я стараюсь есть маленькими кусочками, но расправляюсь с порцией за считаные минуты. Георгайна замечает это и подкладывает добавки. Зевейр прячет улыбку, прикрыв рот рукой.
— У нас не такой большой выбор, — извиняющимся тоном говорит Георгайна. — Но ешьте все, что пожелаете.
— Все просто чудесно. — Я улыбаюсь ей, принимая еще один кусочек.
— А где отец Георга? — небрежно спрашивает Зевейр, переводя взгляд с меня на потертую деревянную дверь.
Георгайна качает головой, теребя пальцами клетчатую скатерть.
— Его призвали на фронт несколько лет назад. Его меч вернулся домой. А он — нет.
Внезапно курица становится на вкус как пепел.
— Георг повсюду таскает этот меч. Говорит, хочет стать воином, как папа. А я хочу для него чего-то другого. Чего-то лучшего. Но… мы простолюдины. — Она жмет плечами, глаза блестят от слез. — Если война не закончится, через пару лет он тоже меня покинет.
Ее слова разбивают мне сердце.
Я терзалась из-за своего народа, но в этой войне страдают все. Особенно те, кто не владеет силой.
Вот почему мне нужно добраться до Арбинжа.
Зевейр откашливается.
— У вас там огород позади дома? — Он указывает на окно за моей спиной.
Она кивает.
— Растет всего понемногу. Только воды бы побольше. Колодец пуст. Солдаты проходили здесь пару недель назад. Вычерпали досуха.
Приливы, неужели этим людям совсем не везет?
На челюсти Зевейра дергается желвак.
— А Повстанцы? С ними были проблемы?
Георгайна настороженно на него смотрит.
— Заглядывают время от времени. Не сказать, что дружелюбные, но и зла не творят. Иногда приносят еду.
Она больше ничего не говорит, но тишина красноречивее слов.
Повстанцы — не враги для них.
Зевейр ловит мой взгляд. Его челюсти сжаты, губы превратились в тонкую линию.
Георгайна переводит взгляд с меня на него, и ее проницательные глаза ничего не упускают.
— Я слышала, что принц Зевейр вез тундрейнскую принцессу в Арбинж. Но на них напали. С тех пор их никто не видел.
Сердце пропускает удар.
Рука Зевейра медленно, с угрозой ложится на набалдашник меча. Я умоляюще смотрю на него, надеясь, что он поймет — надеясь, что он прислушается.
