Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

Призрак не бьет его, ему это и не нужно. Он просто поворачивает корпус так, чтобы перекрыть траекторию движения, заставляя нападающего забросить шайбу в угол и отступить так стремительно, будто его коньки горят.

Призрак подбирает шайбу, демонстрируя поразительную ловкость для своих безумных габаритов. Прежде чем отдать пас, я замечаю, как его пальцы в перчатке быстро и машинально поправляют край полубалаклавы, которая сползла на какую-то долю дюйма. Он проверяет, не сместилась ли она и не обнажила ли другие шрамы, кроме того, что рассекает его правый глаз.

Игра перемещается на другую половину площадки, и я позволяю себе на мгновение выдохнуть, просто наблюдая и оценивая обстановку.

Теперь шайба у Чумы. Он катится через нейтральную зону с таким легким скольжением, что на его фоне остальные игроки кажутся бредущими по колено в грязи. Свое худощавое, элегантное телосложение он с лихвой компенсирует смертоносной маневренностью, а его длинные черные волосы развеваются за спиной. Его бледно-голубые глаза читают лед как шахматную доску. Двое «Воинов» сходятся на нем — плохая идея — и он проскальзывает между ними, даже не сбавляя скорости, оставляя их путаться друг в друге.

Он не празднует успех и даже не меняет выражения лица, а просто продолжает катиться, окидывая взглядом площадку.

Виски, напротив, — это ходячая нарезка хаотичных хайлайтов. Он несется к воротам как товарный поезд, оттягивая на себя защитников одной лишь своей массой и непредсказуемостью. Вратарь «Воинов» уже смещается в сторону Виски, ожидая броска.

Но Виски не бросает.

Вместо этого он оставляет шайбу подкатывающемуся сзади Чуме, который в касание отправляет ее в верхний угол ворот еще до того, как голкипер успевает среагировать.

Ревет сирена. Толпа взрывается.

— ВОТ О ЧЕМ Я, БЛЯТЬ, И ГОВОРЮ! — ревет Виски, вскидывая руки и налетая на Чуму с праздничными объятиями, которых тот явно не желает.

— Слезь с меня, — сухо бросает Чума, отталкивая Виски в грудь рукой в перчатке; его утонченные манеры дают трещину ровно настолько, чтобы продемонстрировать искреннее раздражение.

— Да ладно тебе, бро, иди сюда! Это было прекрасно!

Второй период начинается с того, что «Воины» играют в отчаянии: тела врезаются в борта, а клюшки рубят по лодыжкам. Их тафгай — Бертольд, толстошеий альфа, возомнивший себя крутым засранцем, — не затыкается весь период.

— Эй, урод! — кричит Бертольд Призраку во время остановки игры. — Что там под маской? Прячешь какое-нибудь уродство?

Я крепче сжимаю клюшку. Я слишком далеко, чтобы вмешаться, не покидая свою площадь ворот, но уже мысленно прикидываю, сколько времени мне понадобится, чтобы добраться туда, если ситуация выйдет из-под контроля.

Призрак никак не реагирует. Он просто стоит на месте, неподвижный как статуя, вперив в Бертольда горящие синие глаза с такой интенсивностью, которая должна была бы включить у этого парня все инстинкты самосохранения.

— Я с тобой разговариваю, немой, — Бертольд подъезжает ближе, выпячивая грудь. — Все хотят знать. У тебя переебанное лицо? Поэтому ты прячешься как маленькая сучка?

Я слышу низкое рычание Призрака через весь гребаный каток и начинаю катиться к ним, чтобы не дать ему вывернуть Бертольда наизнанку.

Виски успевает первым.

— Эй, Бертольд, — напевает он издевательским тоном, и его голос разносится надо льдом по мере приближения. — Знаешь, как называется, когда ты лезешь в драку с тем, кто в два раза больше тебя и может буквально оторвать тебе руки?

Бравада Бертольда дает сбой.

— Что?

— Естественный отбор, бро!

Судья вбрасывает шайбу.

Призрак выигрывает вбрасывание.

В середине третьего периода один из «Воинов» решает стать героем. Их левый крайний нападающий — пацан, едва вышедший из юниоров, у которого яиц больше, чем мозгов, — ловит Чуму у борта, когда тот опускает голову. Чума тяжело падает: его голова откидывается назад, длинные черные волосы хлещут по лицу, и он оседает на лед.

Раздается свисток.

Время останавливается.

Чума не двигается.

Блять. Я уже отталкиваюсь от ворот, когда замечаю, как Призрак меняет направление. Его и близко не было рядом с игровым моментом, но теперь он пересекает каток на головокружительной скорости.

Пацан, который провел силовой прием, празднует: вскидывает кулак и лыбится товарищам по команде так, будто только что выиграл гребаный Кубок Стэнли.

Он не видит приближающегося Призрака.

Сила удара отправляет нападающего в полет. Он отлетает назад, приземляясь с таким ударом шлема об лед, что отскакивает, и врезается в борт с грохотом, эхом разносящимся по ревущей арене.

Нападающий не встает.

Чума тоже не встал, но я по крайней мере вижу, что он зашевелился, приподнимаясь на четвереньки, пока Виски крутится рядом, видимо, полагая, что словесные домогательства помогут Чуме подняться быстрее.

Справедливости ради, это и вправду помогает.

Судьи слетаются в кучу, надрываясь в свистки. Призрак просто стоит на месте, глядя сверху вниз на скрючившегося «Воина», словно не уверен, прикончил ли он. Его грудь тяжело вздымается под джерси. Рука в перчатке дергается к лицу — проверить маску, он всегда проверяет, — но он ловит себя на этом движении и заставляет руку опуститься.

— Дисциплинарный штраф! — орет один из судей. — Ты удален до конца игры!

Призрак не обращает на него никакого внимания. Он просто разворачивается и катится к скамейке, ни на кого не глядя. Толпа сходит с ума: одни фанаты ликуют, другие освистывают, и абсолютно все теряют рассудок от возбуждения из-за устроенного на льду акта насилия.

Чума уже на ногах и отмахивается от врача, который пытается его осмотреть. Его лицо кажется на несколько тонов бледнее своего обычного бронзового оттенка под завесой длинных черных волос, но его взгляд остается острым и настороженным, пока он наблюдает, как Призрак скрывается в туннеле.

— Я в порядке, — огрызается он, когда Виски пытается его поддержать. — Просто в ушах зазвенело.

Виски открывает рот, чтобы поспорить, но вместо этого ловит мой взгляд. Я едва заметно качаю головой: не сейчас, разберемся позже, возвращайся в игру.

Он понимает, кивает один раз и возвращается на свою позицию.

Остаток игры мы проводим в меньшинстве, оставшись без полутора игроков. Я уверен, что Призрак сейчас крушит что-то неодушевленное, чтобы выплеснуть дикую энергию, которая, как я буквально видел, бурлила под его кожей. А Чума доигрывает с явным легким сотрясением, что бы он там ни утверждал.

Но мы побеждаем.

И только это имеет значение.

Несмотря на это, атмосфера в раздевалке... сложная. Призрак переоделся из игровой формы еще до того, как кто-либо из нас ушел со льда. Теперь он сидит в серых спортивных штанах и черном худи с натянутым капюшоном, чтобы скрыть лицо, хотя на нем по-прежнему надета привычная полубалаклава. Даже сгорбившись в попытке казаться меньше, он все равно возвышается над скамейкой, на которой сидит. Костяшки на его правой руке кровоточат сквозь перчатки без пальцев — он определенно ударил что-то, а возможно, и не один раз — и не подпускает к себе врача.

— Охеренная игра, парни, — с тихим смешком произносит Виски, снимая щитки и обнажая россыпь синяков, которые уже проступают на ребрах и плечах его массивного мускулистого тела. — Призрак, бро, мне кажется, этот пацан все еще на орбите. Это ведь уже второй нападающий, которого ты уничтожил за две недели? Сначала Дэниелс, теперь этот бедный уебок.

Призрак никак не реагирует.

— И в этом не было никакой необходимости, — бормочет Чума, оставшись в одних боксерах и нижней майке, которую он не любит снимать. На нем также надета его обычная одноразовая хирургическая маска. Он говорит, что ненавидит запах раздевалок, но я знаю: на самом деле это потому, что он ненавидит микробов.

— Ну не знаю, чувак. Ты провалялся на заднице целую минуту.

— Я в порядке, Виски, — цедит сквозь зубы Чума.