Темное завтра (ЛП) - Харпер Хелен

— Что ж, — тяжело вздыхает О'Ши, — мы узнали как минимум две новые вещи. Деймоны Какос отчаянно хотят, чтобы ты уехала из Лондона.

— А что второе?

Он бросает на меня мрачный взгляд.

— Они намного могущественнее, чем мы предполагали.

Я потираю лоб. Когда же всё начнёт идти по-моему? Я глубоко вздыхаю и подхожу к Марии. Я беру её за подбородок и наклоняю её голову так, чтобы она смотрела на меня.

— Спасибо, — говорю я ей. — Я знаю, как тебе было трудно.

— Всё нормально.

— Нет, — мягко говорю я, — это не так, — я оглядываюсь на остальных. — Я не уверена, что можно сделать с деймонами прямо сейчас. Нам нужно больше узнать об их планах и возможностях, — я беспомощно пожимаю плечами. — Но если в их распоряжении есть система контроля сознания, я думаю, мы в большой заднице. Прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на других вещах.

Rogu3 вскакивает.

— Винс Хейл.

— Он один из них. Но есть кое-что ещё более важное, — я сглатываю. — То, что сделала Мария, было не просто улицей с односторонним движением. Я заглянула в её мысли одновременно с тем, как она заглянула в мои.

Мой дедушка не выглядит удивлённым, но О'Ши втягивает воздух.

— И что?

Мария слегка стонет и отстраняется. Боль в её глазах невыносима. Я вижу, как она пытается уйти в себя, потом поворачивается и выбегает из комнаты.

Я смотрю ей вслед. Сочувствие поднимается во мне с такой силой, что я едва могу дышать.

— То, что с ней сделали, — я втягиваю воздух. — Она сильнее всех нас. Но это ещё не всё, — я отрываю взгляд, чтобы посмотреть на Rogu3. — Элис Голдман до сих пор жива.

Глава 9. Страх

Самое раннее воспоминание Марии относится к тому времени, когда ей было около четырёх лет. Она помнит, как ярко светило солнце и радуги отражались в лужах с бензином. Когда она водила пальцем по воде, то могла заставить радугу закружиться, создавая калейдоскоп цветов — от голубого до зелёного и мускусно-оранжевого. Лужа сделалась красной, когда её отец ударил кулаком в лицо стоявшей над ней матери. Она помнит выражения лиц тех, кто был рядом с ней. Это не было потрясением, ужасом или страхом, их лица просто сделались закрытыми, губы плотно поджались, а глаза ожесточились. Было проще притвориться, что ты ничего не видишь. Разумнее было не вмешиваться. Этот урок Мария усвоила быстро.

Она была ненамного старше, когда сидела, скрестив ноги, под шатким кухонным столом. Она всё ещё была такого маленького роста, что её голова находилась в нескольких дюймах от плоской деревянной столешницы, но если бы она протянула руку, её пальцы могли бы коснуться её нижней стороны. Она царапала буквы, собирая их по крупицам из тех моментов, когда у её матери было время обучать её. Ей повезло, что она быстро училась; такие моменты были слишком короткими, и они случались очень редко. И ей приходилось быть осторожной. Однажды она была так поглощена своим занятием, что не заметила, как вошёл отец. Он тяжело опустился на стул, его толстые бёдра свесились с краёв сиденья. Когда она не успела отойти в сторону достаточно быстро, он отвёл ногу назад и пнул, попав ей в грудь и сломав три ребра. Боль была резкой и мгновенной, но она не вскрикнула. Она знала, что от этого будет только хуже. Она приберегла слёзы для того момента, когда мать перевязывала её куском ткани, найденным в шкафчике под раковиной. Ткань пахла затхлостью и хлоркой, но повязка помогла превратить агонию в затяжную тупую боль. Врачей не было. Они не говорили о таких вещах.

Всё могло бы измениться к лучшему. Однажды зимним днём появились люди с суровыми лицами, одетые в отутюженную форму. Они повалили её отца на землю, защёлкнули на его запястьях блестящие браслеты и потащили его прочь. Он кричал всю дорогу. Она заплакала, когда увидела, как его поглотил белый фургон, хотя не могла сказать, были ли это слёзы облегчения от того, что они избежали его кулаков, или от того, что она каким-то образом поняла, что больше никогда его не увидит.

Не имея дохода от той работы, за которую брался её отец, мать искала другие способы прокормить их. Иногда, когда погода была теплее и листва зеленее, она срывала траву и цветы и варила из них густую зелёную кашицу. На вкус это было не особенно приятным, и в результате Марию часто тошнило, но это ненадолго утоляло мучительный голод в её животе. Когда единственные оставшиеся растения становились слишком несъедобными даже для них, мать выводила её на улицу и выставляла её перед хорошо одетыми прохожими, чтобы клянчить у них деньги. Иногда это срабатывало, иногда нет. После особенно плохих дней, когда в карманах у них оставалось всего несколько пенни, её мать плакала, давала ей пощёчины и говорила, что она должна стараться лучше. Это не потому, что её мать была плохим человеком — Мария любила её. Она злилась, потому что Мария продолжала терпеть неудачи.

Чем выше становилась Мария, тем труднее становилось вызывать сожаление. Попрошайки помоложе, у которых не было такого осунувшегося, измождённого вида, как у неё, добивались большего успеха. По правде говоря, кто-то всегда добивался большего. Не имело значения, как часто Мария старалась быть лучшей дочерью, у неё это никогда не получалось. Когда её мать оставалась дома, развлекая местных мужчин или будучи не в состоянии подняться с постели, Мария выходила одна и зарабатывала больше. Она научилась фокусам. Ведьмы, практикующие как чёрную, так и белую магию, давали ей деньги за кровь. Они признавали её наследие и могли найти ему достойное применение. Все её руки и ноги были покрыты струпьями от крошечных порезов, и ей приходилось быть осторожной, чтобы не отдать слишком много крови, потому что вампиры тоже могли прийти с запросами, а они платили больше, чем ведьмы. Однажды, когда Мария продала больше, чем собиралась, она упала в обморок на углу улицы, не успев дойти до дома. Когда она пришла в себя, кто-то обшарил её карманы и забрал все деньги, заработанные её кровью.

Люди не просили крови, но некоторые из них были злыми. Они плевали в неё и говорили, что она отброс общества. Обычно хорошо одетые, богато выглядящие люди были хуже всех, как будто они боялись, что если не будут цепляться за всё, что у них есть, и доказывать, насколько они далеки от таких, как Мария, то тоже окажутся в подобной опасной ситуации. Более бедные люди, в потрёпанной одежде и с измученным выражением лица, были более щедрыми, но они могли дать только то, с чем могли позволить себе проститься.

Как ни странно, деймоны оказались самыми добрыми. Деймоны Агатос что-то бормотали ей, бросали деньги и бегло улыбались. Другие, в которых Мария узнала деймонов Какос, но не называла их этим именем ещё много лет, сделали больше, чем все остальные, вместе взятые. Не то чтобы они были щедрее со своими средствами — это не так — но они видели её такой, какая она есть. В отличие от остальных, они встречались с ней глазами, признавали её индивидуальность и останавливались, чтобы поговорить. Разговоры, как правило, были бессмысленными, комментарии о погоде или что-то в этом роде, но они напоминали Марии, что она всё же не была невидимкой для остального мира.

Если всё это звучит как перечисление страданий, то я, вероятно, оказываю ей медвежью услугу. Мария была не единственной юной попрошайкой на улицах, и, несмотря на существующую среди них иерархию соперничества, у неё всё же появились друзья. Трагические обстоятельства часто способствуют укреплению духа товарищества, и, хотя успех часто означал разницу между жизнью и смертью, он также измерялся в монетах, а не в банкнотах. Марии было трудно обижаться на человека, который зарабатывал достаточно, чтобы купить целую буханку хлеба, в то время как она могла позволить себе только кусочек. Кроме того, на улицах быстро формировались группировки, и обмен активами не был чем-то необычным. Прошло совсем немного времени, прежде чем она попала в сеть беспризорных детей. С одного конца города до другого доходили слухи: будьте осторожны с мужчиной в мятой шляпе, у него цепкие руки, и ему всё равно, где ущипнуть; будьте любезны с женщиной в фиолетовом платье, и она будет щедрой. А если вы увидите людей в капюшонах, обязательно бегите и не оглядывайтесь.