Темное завтра (ЛП) - Харпер Хелен

Не все на улице просто просили милостыню. Многие воровали, обладая проворными пальцами, которые могли проникнуть в сумку неосторожного пешехода и забрать телефоны, кошельки или мелочь. Мария попробовала это однажды, но её подход был неуклюжим, и даже под профессиональным руководством подруги она обнаружила, что чья-то рука крепко обхватила её запястье, а в лицо ей прозвучала угроза насилия. Только короткий резкий удар ногой по голени потенциальной жертвы позволил ей убежать. Некоторые молодые попрошайки продавали не только кровь, уводя «клиентов» в грязные закоулки. Марии достаточно было увидеть последствия — грязные лица, залитые слезами, фиолетовые синяки и мёртвые глаза — чтобы решить, что она предпочтёт сначала умереть с голоду.

Не все принимали «нет» за ответ, но, наблюдая за своим отцом, она знала, куда бить или царапать. Она была проворной, её невозможно было поймать. Но не всё зло таится на тёмных улицах; иногда оно приходит при ярком дневном свете, облачённое в респектабельные одежды.

Когда наступил март, Мария поняла, что всё изменилось. Целых три дня её мать улыбалась. Шкафы, которые обычно пустовали, были заставлены яркими консервными банками. Каждое утро, вместо того чтобы страдать от пустого желудка, Мария получала шоколад — роскошь, о которой раньше и помыслить не могла. Когда она спросила, откуда взялась такая щедрость, её погладили по голове и тихо пробормотали что-то невразумительное. Она перестала задавать вопросы. Впоследствии она гадала, изменилось бы что-нибудь, если бы она не молчала, или нет.

На четвёртое утро она аккуратно лизала квадратик кремово-коричневого шоколада, когда раздался резкий стук в дверь. Её мать, одетая в своё лучшее платье василькового цвета, которое по контрасту ярко оттеняло её глаза, отпрянула от раковины и схватила Марию за плечи.

— Не облажайся! — прошипела она, смачивая слюной большой палец и яростно вытирая пятна вокруг рта дочери. Она вытерла руки и с идеально прямой спиной, какой Мария не видела у неё уже много лет, открыла дверь, чтобы поприветствовать незнакомца.

На крыльце ждал мужчина средних лет в костюме. У него был приятный голос, и, когда он вошёл внутрь, Мария поняла, что он из тех, кто много смеётся. У него были маленькие морщинки в уголках глаз, которые придавали ему добродушный вид. От него пахло дорогим лосьоном после бритья, который заполнил их маленький дом, пока Мария не перестала ощущать другие запахи. Увидев её, он широко улыбнулся и направился к ней.

— Это, должно быть, малышка Мария! — он жестом велел ей встать, а когда она этого не сделала, мать подняла её за руки и подтолкнула к нему. — Я твой дядя Верн, — прогудел он.

Мария моргнула. Ей сказали, что все её дальние родственники умерли или переехали. Она никогда раньше не слышала о дяде Верне.

Он обошёл её кругом, его глаза скользили по её фигуре, такой долговязой даже в этом возрасте.

— Она высокая, — нервно сказала её мать. — Но её фигура обретёт нужные изгибы. У меня определённо так и было.

Дядя Верн хлопнул в ладоши.

— Она само совершенство, — он встретился взглядом с Марией. — Ты любишь сладкое?

Мария не знала, куда девать глаза. Почувствовав на себе встревоженный взгляд матери, она прикусила губу и кивнула. Когда дядя Верн широко улыбнулся, она поняла, что дала правильный ответ, и почувствовала облегчение. Он сунул руку в карман, вытащил маленький белый бумажный пакетик и протянул ей.

— Они особенные, — пообещал он. — Ты никогда раньше не пробовала ничего подобного.

Поколебавшись, она взяла одну и положила на язык. Она была очень сладкой и начала растворяться почти мгновенно. Она шипела и вызывала щекотание. Она покатала её во рту, испытывая любопытство от этого ощущения.

Дядя Верн и её мать продолжали разговаривать.

— За ней присмотрят? — спросила её мать.

— Конечно! Мы делаем всё возможное для наших подопечных.

— А могу ли я ей звонить?

— Возможно, будет лучше, если вы не станете этого делать. Мы пришли к выводу, что детям легче адаптироваться, когда им не напоминают постоянно о семьях. Также лучше, если вы никому об этом не расскажете. Люди будут только завидовать или не поймут, — он передал матери Марии конверт. — Вот то, о чём мы договаривались.

Мария обернулась, услышав их слова. У неё уже кружилась голова, а язык заплетался.

— Что происходит?

— Будь хорошей девочкой, Мария. Теперь дядя Верн будет присматривать за тобой, — мать долго смотрела на неё, потом сунула конверт в лифчик, смущённо похлопала по нему и вышла за дверь. Секунду или две спустя мир накренился.

Когда Мария очнулась, она чувствовала себя дезориентированной. У неё болела голова, а язык как будто сделался пушистым. Сначала она подумала, что находится в своей спальне, но не потребовалось много времени, чтобы понять, что на самом деле она находится в кузове грузовика, перед ней сложены коробки, а рядом стоит бутылка воды.

Не нужно быть гением — даже если этот гений был всего лишь подростком — чтобы понять, что произошло. Мария позволила себе сдавленный всхлип, а затем, поскольку она была человеком прагматичным, начала оценивать свою ситуацию. Ей отчаянно хотелось воды, но она опасалась того, что в ней может содержаться. У неё по-прежнему кружилась голова от того, что было в конфетах «дяди Верна». В конце концов, жажда победила. Если в воду что-то подмешали, рассудила она, это её не убьёт. Они не стали бы так утруждаться, если бы всё, что им было нужно — это труп. Кроме того, она была никем. Никто не заботился о ней настолько, чтобы желать ей смерти — видимо, и её мать тоже.

Вода оказалась чистой. Она выпила её залпом и начала планировать свой следующий шаг. Ей потребовалось немало усилий, чтобы передвинуть коробки, которые блокировали ей выход; они были необычайно тяжёлыми, и, несмотря на её рост, у неё было не так много мышц. В конце концов, ей это удалось, и она смогла протиснуться мимо них. К тому времени, как она добралась до дальнего конца грузовика, она почувствовала, что машина остановилась.

Мария была достаточно умна, чтобы понимать, что у неё, вероятно, есть только один шанс на спасение. Она осмотрела себя на предмет ушибов или боли, но, насколько она могла судить, к ней никто не прикасался. Это уже что-то. Когда снаружи до неё донеслись резкие голоса, она прижалась к дальней стене, прячась в тени. Снаружи грузовика лязгнул металл, и дверца отъехала в сторону, открывая взору ночь снаружи и три бесформенные фигуры, которые переговаривались на гортанном языке, которого она не понимала. Мария вжалась в стену, уверенная, что её сердце колотится так громко, что они могли слышать её, даже если не видели. Очевидно, они не ожидали, что она так быстро проснётся. Они забрались внутрь и начали передвигать коробки, двигаясь спокойно и непринуждённо. Запах их едкого пота щекотал ноздри Марии, но она предпочитала этот запах запаху дяди Верна. По крайней мере, пот был честным.

Как только троица забралась достаточно далеко, чтобы она могла уйти незамеченной, Мария бросилась бежать. Она выпрыгнула из кузова грузовика и побежала к открытому пространству впереди. Там возвышался забор из металлической сетки, который, хотя и был опутан по верху колючей проволокой, она была уверена, что сможет перелезть. К сожалению, снаружи оказались и другие люди. Кто-то закричал, предупредив троих мужчин внутри, которые всё ещё возились с коробками. Залаяла собака, и этот свирепый звук свидетельствовал о гневе и жестокости.

Мария побежала. Но, несмотря на то, что у неё были достаточно длинные конечности, чтобы обогнать взрослого мужчину, она не смогла убежать от собаки. Она даже близко не подобралась к забору, когда зверь прыгнул ей на спину и заставил её упасть вперёд. Затем его челюсти вцепились ей в руку.

***

Десять дней спустя, подлатанная и напуганная больше, чем когда-либо в жизни, Мария обнаружила себя в незнакомом здании. Её бросили в комнату с такими же детьми, как она. Там были дети всех форм и размеров. У каждого из них было то же выражение, которое, как она знала, жило в её собственных глазах — выражение обездоленных, никому не нужных, забытых. Никто не жаловался, не плакал и не говорил, но, тем не менее, комната была наполнена страхом.