Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Затем медленно, осознанно, Мидас опустил свою огромную морду к её животу. Его дыхание на мгновение замерло, прежде чем он сделал один выдох и осторожно ткнулся кончиком носа в её живот.

— Что? — замерла Элоуэн.

Его золотые глаза поднялись к её глазам, и он моргнул, ожидая, что она сама сложит всё воедино. Её рука взлетела к животу. Она моргнула, глядя на него, дыхание дрожало, а сердце бешено колотилось.

— Это невозможно, — прошептала она, пытаясь отрицать то, что он и её тело тихо говорили ей. — Я… я не понимаю.

Мидас снова потёрся о неё, знаком глубокой нежности, и позволил ей молча осознать происходящее. Никто из них никогда не слышал о подобном — чтобы человек и дракон зачали ребёнка. Но Элоуэн знала, что чувства Мидаса не обманут его, и по его поведению понимала, что он, скорее всего, знал уже несколько недель.

Элоуэн издала надломленный, ошеломлённый смешок, который перешёл в тихий всхлип, сопровождаемый улыбкой, поднявшейся до самых глаз. Мидас издал низкий, виноватый звук. Ему никогда не нравилось видеть её слёзы, даже если они были от счастья.

Она наклонилась вперёд и прижалась лбом к его лбу, всё ещё держа руку на животе.

— Ты знал, — прошептала она. — Ты заботился обо мне. О нас.

Его глаза трепетно закрылись. Долгое мгновение они просто оставались так: женщина, дракон и нежная жизнь в её животе.

ГЛАВА 29

Элоуэн не ожидала, что всё начнёт происходить так быстро после того, как она узнала, что носит дитя Мидаса.

В один день она ещё могла свернуться рядом с ним ночью, удобно подтянув колени к подбородку. На следующий платье уже туго обтягивало её бёдра и натягивалось по швам. Мидас всегда хорошо её кормил, и её тело, когда-то истончённое голодом, уже обрело округлости достатка, но теперь её тело становилось круглым и полным с быстротой, которая пугала их обоих.

Едва прошло два месяца, а Элоуэн выглядела так, будто была уже на полпути к тому, чтобы лопнуть.

Эта беременность не была человеческой. Это должно было быть очевидно, учитывая обстоятельства, но то, как быстро менялось её тело, было и чудом, и проклятием. Лодыжки и суставы ныли при каждом движении. Кожа слишком часто вспыхивала жаром. Желудок постоянно мутило, и его выворачивало перед каждым приёмом пищи. Мышцы казались слабыми и бесполезными. Она двигалась медленнее и нуждалась в большем отдыхе.

Мидас стал иным — существом бдительности и нежности. Он больше не приносил ей блестящие безделушки из своих вылазок. Теперь он приносил более мягкие постели, лучшую одежду и изобилие подношений для ребёнка. Вырезанные из дерева колыбели, игрушки, одеяла, одежду.

Он почти больше не спал. Всё время слишком тревожился, всё время наблюдал, всё время нуждался в том, чтобы обеспечивать и поддерживать.

Когда Элоуэн рвало, он вытирал ей лицо. Когда боли в суставах доводили её до слёз, он баюкал её своим хвостом. Он давал ей только самую свежую, самую чистую воду, которую растапливал с вершины горы, и всё, что она ела, проходило тщательную проверку под его носом, чтобы он убедился, что это безопасно и свежее.

Он заботился о ней так же, как всегда: как о чём-то драгоценном, но с новой яростью, рождённой инстинктом.

Всякий раз, когда Элоуэн пыталась сделать что-то сама, даже такое простое, как помешать суп, Мидас с хмурым видом преграждал ей путь, рокоча грудью, пока девушка не садилась обратно. В его глазах светилась вина за то, что он удерживает её в гнезде, но он не собирался рисковать тем, что с ней или ребёнком что-то случится.

Когда сон находил её, Мидас бодрствовал. Он наблюдал за ней, но также завёл привычку напевно урчать у её живота, где их ребёнок рос со странной, неумолимой скоростью.

Мидас очень боялся, что этот ребёнок может увидеть в нём чудовище, и его надежда была в том, что он узнает этот звук, когда родится, и поймёт, что нет на свете существа, которое защитит его лучше.

Однажды ночью Элоуэн проснулась от его напевного урчания, его золотые глаза встретились с её глазами и смягчились. Она посмотрела вниз, на свой распухший живот, затем снова на него.

— Он растёт так быстро. Слишком быстро, может быть. Не уверена, что моё тело выдержит его намного дольше. Возможно, я рожу до следующего полнолуния.

Он пришёл к тому же предположению ещё несколько недель назад, но не ответил ей.

И уж точно не сказал ей, насколько сильно это его тревожило.

Когда наступило утро, Мидас ушёл за новой едой. Если у Элоуэн скоро начнутся роды, он не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он снова сможет охотиться. Она научила его солить и сохранять мясо, запечатывать глиняные горшки, чтобы фрукты оставались свежими, и очищать воду огнём, если понадобится. Теперь всё это он мог делать с отработанной лёгкостью в человеческом облике, хотя из-за стресса от недомогания Элоуэн ему было трудно менять форму.

Он тихо вернулся ко входу в пещеру. Гора согрелась под восходящим солнцем, и Элоуэн уже проснулась, очищая апельсин в гнезде.

Он не собирался прятаться, но поймал себя на том, что слушает её мягкий голос, слабо отдающийся эхом от камня, певучий, как птичья трель. Он остановился сразу за поворотом прохода.

Огонь освещал её лицо, а волосы свободно падали на плечо. Её голос был тихим — шёпот, предназначенный только ребёнку, уютно устроившемуся в её утробе.

Или так она думала, ведь Мидас притаился в тенях и слушал.

— Знаешь, — пробормотала она, медленно водя пальцами кругами по животу, — твой отец — самое удивительное, что я когда-либо знала.

Мидас замер, дыхание туго застряло в горле.

— Я не знаю, как он вообще может быть настоящим, — прошептала она. — Иногда мне кажется, будто он мне приснился. Словно однажды я уснула в лесу и вообразила всё это. Мои люди называют его чудовищем. Но он не такой. Не на самом деле. Не для меня, — девушка замолчала, и её голос стал ещё мягче. — Он любит свирепо. Я не знаю, понимает ли он по-настоящему, что значит любовь на моём языке, но он всё равно показывает её. Я вижу это во всём, что он делает. Каждый раз, когда кормит меня. Каждый раз, когда заслоняет меня от мира. Каждый раз, когда обвивается вокруг нас так, будто бросает вызов всему, что посмеет попытаться забрать нас у него.

Грудь Мидаса сжалась. Он не осознавал, как сильно вонзил когти в камень, пока по ним не прошла дрожь. Её слова вдавливались в него, как новый огонь в груди. Она никогда не говорила ему этого в лицо. Никогда не говорила, что он добрый. Или храбрый. Или драгоценный. Он не знал, как удержать в себе эти истины.

— Надеюсь, у тебя будут его глаза, — тихо сказала Элоуэн, и голос её был полон тепла. — Они золотые, как солнечный свет. Словно он проглотил рассвет. Я хочу, чтобы однажды ты посмотрел на мир этими глазами и знал, что ты любим. Что даже если мир тебя не поймёт, — он поймёт. И я пойму.

Мидас двинулся, не думая. Тихое смещение веса. Элоуэн повернулась на звук — и вот он стоял, пойманный тусклым сиянием огня, с широко раскрытыми золотыми глазами, и выражение его лица было нечитаемым в мерцании теней.

Дракон шагнул вперёд, медленно и осторожно. Он не заговорил. Слов всё равно никогда не было бы достаточно, даже если бы он их нашёл. Вместо этого он опустил голову рядом с ней и очень бережно прижался мордой к её округлившемуся животу, вдыхая запах её кожи и новой жизни под ней. Обещание прошло между ними в это бездыханное мгновение — безмолвное, но твёрдое.

Он будет защищать их. Никогда не остановится. Элоуэн коснулась его челюсти, мягко и благоговейно.

— Ты слышал меня? — спросила она.

Он кивнул один раз, и, хотя она этого не знала, он уже врезал в память каждое слово — ещё одно драгоценное сокровище, высеченное в его сердце.