Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Прав тот, кто сильнее.

— Грань только видел или перешел?

Мор сгреб себя в кучу, кое-как сел, в голове плыло, всё виделось как сквозь темную дымку, в глазах мельтешили мелкие черные мушки, но он сразу понял, о чем спрашивают. Ответил, что перешел, получил плюху и снова оказался носом на полу.

Пока снова собирал себя, Ярр сходил в комнату матери и вернулся с широким браслетом, который тут же нацепил Мору на руку.

— Это ограничитель. На время, пока не научишься сам себя держать. И запомни, кто ты. Ты — темный, кукловод. Ты тот, кто всегда на грани. На, а не за.

За первым уроком последовали другие. Не менее доходчивые. Ко всему Морион был поставлен перед фактом, что теперь должен не только сам себя содержать, но и родителю отстегивать.

Последние свои слова про грань Ярр Хо-Лайне говорил часто. Дальше обычно следовал подзатыльник или пинок, или «Принесешь столько же в следующий раз, продам чистильщикам». Всё зависело от настроения. «Пошел прочь, щенок» звучало в любом случае. От пинков Мор не уговаривался, тогда ограничивалось одним. Да и со временем сил у Ярра Хо-Лайне становилось всё меньше, чтобы существенное навредить, а слова давно перестали ранить. Мор и не слушал особо, только если это не касалось уроков.

Когда Мориону исполнилось тринадцать, отец отвел его в тайный храм Изначальной. И как раз там Мор быстро понял, что уроки Ярра были легкой разминкой.

Муштра до мух в глазах и тошноты, до полного бессилия. Единственный способ покончить с этим был — это пережить.

Два года прошло как в тумане. Сначала не щадили его, а потом он сам перестал щадить себя, и уже в пятнадцать его подвели к Ее алтарю.

Свет от свечей дробился и расслаивался. По тусклым, со странными потеками стенам, будто зал выплавили в толще скалы, альми лентами тянулись тени. Змеями влились под потолком между острых черных игл, похожих на ножи. По углам стояли высокие каменные курильницы. Пахло гвоздикой, полынью, пеплом, черным воском и фруктовой карамелью. Мор чувствовал вкус на языке, и сам пах почти так же. Карамель — точно его.

Несколько шагов босиком по каменному полу. Шершавый, он будто цеплялся за подошвы.

Сам алтарь был такой темный, что даже сумеречный свет шарахался от него прочь. Но стоило Мору моргнуть, на миг удержав веки закрытыми, он увидел другое: огромный, в форме колыбели, звездчатый сапфир, почти черный. Ярко-синие лучи с золотистыми искрами внутри делили каменное ложе на доли, в центре пульсировало и сжималось. Точно так же пульсировало и сжималось у Мориона в груди.

Напротив, по другую сторону алтарного камня, на фоне изваяния Матери Всего, заклубился сгусток мрака. Проглянул абрис черепа, часть лица, кисть. Жрец.

Он был страшен, как больной тленом перед самой кончиной, но это был не тлен, такой была его и з н а н к а, форма, которую принимают верные после обучения и посвящения.

— Тот, кто приходит к Матери, должен отдать часть себя, — заговорил он. — Тот, кто приходит к Матери, должен принести три дара: свою суть, свою кровь и свою плоть. И Она вернет сторицей. Повторяй: «Тьма, чтобы...»

— Тьма, чтобы жить.

— Тень, чтобы...

— Тень, чтобы беречь.

— Свет, чтобы...

— Свет, чтобы было от чего беречь и вопреки чему жить...

Морион не помнил момента, как оказался спиной на алтаре, просто понял, что лежит, раскинув руки и ноги, будто повторял за лучами, которые видел под закрытыми веками. Прямо под сердцем, вместо сердца, билось.

Свет окончательно выцвел. Упал паутиной, которая оплела руки и ноги вместе с синими лучами. Тонкая. Она резала кожу до костей, и кровь дрожала на ней алыми бусинами.

Мор смотрел сквозь веки, и ему мерещилась женщина с синими звездами глаз. У нее вместо сердца был красный камень с трещиной.

— Помни, кто ты, — шептала она голосом матери.

Тени отделились от стен и окружили алтарь. Много. Тени и сгустки мрака. Шепот. Эхо. У каждого свое. У одной из теней, одного, был огонь вместо глаз и тяжелые черные крылья.

— Твое время, — сказал он голосом отца, — твой дом, твои корни. — И ударил когтистой пятерней прямо в грудь.

Морион вздрогнул, открыл глаза и едва не ослеп, таким ярким показался сумрачный зал. Жрец нависал над ним, а его деформированная рука с костяными ножами вместо пальцев, пробив кожу и мышцы, держала за ребро над сердцем.

— Повторяй: «Мой мир — мои корни»...

— Мой м-м-м... Мой дом — мои корни, — прохрипел Мор. В горле стало солоно.

Он не чувствовал боли, но тело знало, что ему должно быть сейчас больно, и билось, дрожало, скребло пальцами по черному камню алтаря.

— Отдаю...

— ...тьму для жизни, — булькнул Морион и в тот же миг лишился части своей плоти.

Крови во время процедуры и так пролилось достаточно, а ошметок сути намертво вплавился в центр алтаря еще раньше. Того, другого алтаря.

Жрец читал схиму, укладывая свежее подношение к ногам Изначальной, будто бы выходящей из каменной толщи женской фигуре в мантии на голое тело. Сквозь прекрасный лик Матери Всего проглядывал череп. Низ Ее платья украшала бахрома из костей. Лишенными плоти кистями Она держала обломанное древко, на котором крепилось огромное серповидное лезвие, сплетенное из множества черных стеклянных осколков. Лезвие огибало каменную шею, словно бы Изначальная намеревалась лишить себя головы.

Тело больше не дрожало и не тряслось, наоборот, Мор чувствовал необычайный прилив сил. Он приподнялся, с любопытством уставился на свою грудь и до того, как оставленная жрецом жуткая рана вновь заросла мясом и кожей, успел увидеть край легкого, ровно бьющееся сердце, а вместо выдернутого ребра — повторяющий его формы серп из черного кристалла с мерцающими синими искрами в сердцевине.

Спустив ноги на пол, сидя голым задом на алтаре, Морион наблюдал за священнодействующим у ног статуи жрецом и чувствовал себя как дома на диване. Разве что дома он не был с того момента, как отец привел его сюда.

— Прикройся, — велел жрец, возвращаясь, и швырнул в Мора какой-то тряпкой, подобранной у статуи на полу.

— Здесь же никого, — пожал плечами Морион. — А Мать видела меня даже без кожи и костей, что ей до моей... задницы!

— Матери Всего — ничего. Но ты не единственный, кто лежал здесь голышом.

Мантию, а это была мантия, Мор натянул тут же, как вскочил с алтаря.

— Когда мне прийти снова? — спросил он. Ощущение ткани на коже было неприятным.

— Когда Она позовет, — ответил жрец. — Или когда захочешь. Ты теперь в так весь Ее, в любом месте. Куратор сам тебя найдет.

— Что я буду делать?

— Что велят, — буднично отозвался жрец, вытянул длинный серый язык и слизнул с подбородка попавшую туда кровь.

Это был очередной урок. Новая свобода лишь новая клетка пошире, и из чудовищ в ней не только он сам.

Вернувшись в квартиру отца, Мор поймал себя на впервые возникшем за прошедшие годы желанием поделиться, но когда вошел, оказалось, что делиться не с кем.

Дверь в комнату матери была приоткрыта. От запаха черного воска першило в горле и слезились глаза.

Ярр Хо-Лайне, совершенно мертвый и какой-то усохший, таращил в потолок незрячие мутно–серые глаза. Из уголка ощеренного в застывшей улыбке рта тянулась нитка розоватой, уже подсохшей слюны, в груди торчал двузубый костяной гребень матери с совиной головой. Глаза-бусины, янтарная и опаловая, потускнели. Кость пропиталась кровью, и старые микротрещинки смотрелись нитяными сосудами.

Валялся на сером от пыли полу опрокинутый стул, толстая старая книга в потертом кожаном переплете, огарки свечей, мел, какие-то печати. На столе на самом краю, в длинном раскрытом футляре для эм-меморов, в крайних ячейках лежали два камня: желтовато-жемчужный с мелкой огранкой и алый, как кровь, с черной трещиной внутри. На жемчужном был голос матери, а алый сквозил выматывающей душу тишиной.

Так вышло, что с куратором Мор познакомился буквально в тот же день.