Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

Но мое тело отказывается подчиняться. Я всё еще парализован, заперт в спирали паники, которая с каждой секундой сжимается вокруг всего моего ебаного туловища, как «железная дева». Гвозди впиваются в меня...

Она кладет руки мне на грудь. Затем поднимается к плечам, сжимает их, говорит что-то, чего я не могу разобрать из-за звона в ушах.

Но всё это резко обрывается.

Гвозди останавливаются.

Давление и сжатие прекращаются.

Она подается ближе и просовывает руки под мои, обнимая меня, обхватывая мою огромную фигуру настолько, насколько может. Её лицо ложится мне на шею, её сердце колотится о мое.

Она... обнимает меня.

Почему?

— Так нормально? — шепчет она; её голос вибрирует у меня в груди.

Не могу пошевелиться.

Не смею прикоснуться к ней в ответ. Не смею завершить объятие. Не доверяю ни себе, ни этому моменту, который просто не может быть реальным.

Но она не отпускает. Её руки слегка сжимаются — безмолвное утешение. Её дикий запах жимолости, ставший слаще и прянее от начинающейся течки, заполняет мои легкие и отгоняет бушующую панику.

Привязывая меня к этому невозможному моменту. К этому невозможному прикосновению.

Мое сердце всё еще колотится о ребра, но ритм начинает замедляться. Дыхание выравнивается: каждый вдох чуть глубже, чуть спокойнее предыдущего. Голова, блять, всё еще кружится, но черные пятна перед глазами отступают, и мир возвращается к своим нормальным размерам.

Она всё еще здесь.

Всё еще не убегает.

С мучительной медлительностью я опускаю руки. Позволяю им лечь вокруг её хрупкой фигуры. Готовый отстраниться при первом же признаке дискомфорта. При первом же намеке на то, что она сожалеет о своем решении и теперь боится меня.

Но никаких признаков нет.

— Извини за твою маску, — бормочет она. Нерешительно. Словно не уверена, стоит ли ей вообще что-то говорить.

Она извиняется.

Передо мной.

Зачем?

За то, что мельком увидела то, что никогда не должна была увидеть?

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы показать жестами: руки всё еще дрожат, но теперь двигаются медленнее. Более осознанно.

Н-Е... Т-В-О-Я... В-И-Н-А.

А затем, потому что мне нужно знать, потому что я не могу этого понять, мои руки складывают вопрос, который выжигает меня изнутри, даже когда я пытаюсь сосредоточиться на дыхании.

П-О-Ч-Е-М-У... Н-Е... И-С-П-У-Г-А-Л-А-С-Ь?

Она читает мои жесты, и в её глазах-океанах появляется понимание. А затем она делает то, от чего мое сердце полностью останавливается.

Она улыбается мне.

Настоящей улыбкой.

Не вымученной.

— Нет, Призрак. Я тебя не боюсь, — мягко говорит она, выдерживая мой взгляд с такой твердостью, что у меня сбивается пульс. — Я просто удивилась. Но не испугалась.

Не понимаю.

Не могу постичь эту реакцию.

Я ищу на её лице любые признаки обмана. Любой намек на то, что она заставляет себя оставаться спокойной. Что она борется с естественным инстинктом сбежать от того ужаса, которым является мое лицо, даже если она не успела многого разглядеть.

Но там ничего нет.

Никакого ужаса в её запахе. Никакой дрожи. Никакого вздрагивания, когда она смотрит на меня. Только спокойное принятие, которое я не знаю, как переварить.

Мои руки поднимаются, медленно и прерывисто показывая: Т-Ы... В-И-Д-Е-Л-А.

Она кивает, не разрывая зрительного контакта.

— Совсем чуть-чуть. Всё в порядке.

Я качаю головой.

— Нет, в порядке, — настаивает она, и её голос звучит увереннее. Затем она поднимает руку, медленно, обдуманно, давая мне кучу времени, чтобы отстраниться. Чтобы остановить её.

Я не двигаюсь.

Не могу.

— Я не собираюсь её снимать, — мягко заверяет она меня. — Я бы никогда не сделала этого без твоего разрешения. Я просто хочу, чтобы ты знал: всё в порядке.

Её пальцы касаются моей маски, легко, как перышко, чуть ниже того места, где она закрывает мою правую щеку. В том самом месте, где она сползла. Где она увидела то, что скрывается под тонкой тканью.

Я непроизвольно вздрагиваю.

Маленькое, резкое движение, которое я не могу контролировать.

Результат многолетней выучки.

Но она не отдергивает руку. Её прикосновение остается нежным, терпеливым.

Мое горло болезненно сжимается, шрамы снова начинают ныть. В тех местах, где кислота прожгла кожу и ткани, непоправимо повредив голосовые связки. Украв мой голос. Оставив мне лишь рычание и полувыученные жесты для попыток выразить бушующую внутри меня бурю.

Она, кажется, чувствует конфликт, бушующий во мне. Её рука опускается, но сама она не отстраняется. Не создает дистанцию. Вместо этого она устраивается поудобнее, прижимаясь ко мне и кладя голову мне на плечо, обнимая меня крепче.

В этот момент, в этой комнате, с этой омегой в моих руках, что-то изменилось. Какая-то граница, которую я считал непробиваемой, была пересечена.

Мои руки чуть крепче сжимаются вокруг неё — инстинктивная реакция, которую я не могу подавить. Потребность держать её ближе. Защищать то, что мне доверили. Это драгоценное, невозможное доверие, ради которого я не сделал ровным счетом ничего.

Она такая смелая.

Даже смелее, чем я думал.

Очередной рык нарушает тишину — такой тихий, что большинство людей его бы не заметили. Но я слышу его отчетливо. Это её желудок протестует против пустоты. Звук вырывает меня из мыслей. Я рискую опустить на неё взгляд.

— Извини, — бормочет она, глядя на меня снизу вверх. — На самом деле я умираю с голоду.

Блять.

Она заслуживает лучшего, чем лапша и суп из микроволновки.

Мои пальцы приходят в движение между нами: Е-Д-А... Н-А... В-Ы-Н-О-С?

— Было бы здорово, — говорит она, и уголок её губ приподнимается. — Ты, эм. Готовишь в очень альфа-стиле.

Я склоняю голову и смотрю на неё, не понимая.

— Мне кажется, ты просто ставишь микроволновку на максимальную мощность и засовываешь туда всё, что готовишь, на десять минут.

Она что... дразнит меня?

Это осознание настолько неожиданно, что из моего изуродованного горла вырывается сдавленный рык. Не совсем смех. Я не способен издать нормальный смеющийся звук. Но это достаточно близко к нему.

Ч-Т-О... Х-О-Ч-Е-Ш-Ь? — показываю я.

Она задумывается на мгновение.

— Я бы убила за порцию фо.

Я киваю. Я знаю одно место в трех кварталах отсюда. Открыто допоздна. Хорошая еда. Добрые люди, которые не против того, что мне приходится писать свой заказ на салфетке.

— Правда? — её улыбка становится ярче.

Я снова киваю, внезапно осознав, как долго мы вот так сидим. Она всё еще сидит у меня на коленях. Мои руки всё еще слегка обнимают её. А её руки всё еще обхватывают меня настолько, насколько это возможно. Мое тело всё еще запоминает её вес, то, как идеально она ко мне прилегает.

Как будто у меня есть право помнить эти вещи.

Кажется, она тоже это замечает. Она снова шевелится, пытаясь слезть с моих колен.

— Ох, я должна позволить тебе...

Её ноги путаются в пледе, и она теряет равновесие. Мои руки выбрасываются вперед, чтобы поддержать её, но слишком поздно.

Она падает на меня.

Её лицо оказывается на одном уровне с моим, так близко, что её дыхание обдувает ту крошечную часть моей кожи, что не скрыта маской. Её нос касается моего через ткань.

Если бы на мне не было маски — нет, если бы я вообще был кем-то другим — наши губы сейчас бы соприкоснулись. Но это невозможно. Не только потому, что она бы этого не захотела, но и потому, что...

— Извини. — Она нервно смеется. Светлый, красивый звук. Она пытается выпрямиться, но её колено соскальзывает мне между ног.

И прижимается к моему члену.

Сильно.

Разряд прошивает меня насквозь от того места, где её колено встречается с моей затвердевшей плотью, и стреляет прямо в позвоночник. Каждая мышца в моем теле каменеет. Я снова замираю; дыхание сбивается в моем покрытом шрамами горле.