Я качаю головой:
— Я просто хотела увезти тебя подальше от Мэллори.
«Прошлая Эмма» так сильно хотела к маме, что я решила воспользоваться этим идеальным предлогом. Тем более, Мэллори сказала Майлзу, что именно поэтому я веду себя странно. Это имело смысл. Я знала, что он не станет задавать вопросов.
Майлз кивает, глядя в окно:
— Значит, это был просто предлог, чтобы заставить меня провести четыре часа в пути?
— Да. — Это слово даётся мне с трудом, потому что я больше не знаю, как с ним разговаривать.
— Хорошо. — Он постукивает по рулю. — Ну, тогда нам пора домой.
Мне хочется верить, что Майлз честен со мной, но в глубине души я сомневаюсь. Сейчас он находится за сотни миль от моей сестры, и даже несмотря на всю неловкость, я бы хотела, чтобы так и оставалось.
— Или нет, — добавляет Майлз.
— Я ничего не говорила.
Он приподнимает бровь, как бы говоря: «Серьёзно?»
— Что?
— Ничего.
— Говори! — приказываю я, скрещивая руки на груди и нахмурившись.
— Я ещё не совсем разучился тебя читать, — вздыхает Майлз, заводя машину.
Что это значит? У меня было глупое лицо, или он притворяется, что умеет читать мои мысли?
Майлз качает головой, глядя в окно, всё ещё собираясь с мыслями и раскладывая их по полочкам, словно это его основная работа.
Затем его глаза расширяются, и он снова смотрит на меня:
— А что насчёт «другой тебя»? Что она здесь делает? — медленно произносит Майлз, подчёркивая каждое слово.
Я отвожу взгляд к окну, потому что знаю: ему не понравится то, что я собираюсь сказать.
— Это неважно.
— Нет, важно.
— Я сбежала из дома.
— Почему?
Я пожимаю плечами. Не думаю, что смогу сказать ему правду, потому что это всё ещё слишком болезненно. Я не могу рассказать ему о том, как чувствовала себя настолько одинокой и ненужной, что сбежала, чтобы найти маму, надеясь обрести хоть какое-то ощущение принадлежности.
Его брови сходятся на переносице:
— Нельзя сбегать просто так. Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?
— Всё было хорошо, — отмахиваюсь я.
Майлз приоткрывает рот и смотрит на меня так, будто я теряю рассудок:
— Ничего хорошего в этом нет. А если бы ты пострадала?
— Я не пострадала.
Правда в том, что я прекрасно знала, насколько это небезопасно, но мне было всё равно.
— Скажи мне, куда ты — другая ты — направляешься, и мы отвезём её домой.
— Нет, — отрезаю я. Я знаю, что другой мне сейчас очень одиноко, но мне нужно держать Майлза подальше от Мэллори. — Со мной всё будет в порядке. Я сама доберусь домой.
— Ты это серьёзно? Куда едет тот автобус?
— Это не имеет значения.
Другая «я» едет в автобусе домой. Из-за множества остановок и пересадок на обратную дорогу у меня ушёл целый день. Затем я ещё два часа шла пешком к нашему дому, минуя Оклендский мост в начале шестого.
Но я не хочу, чтобы Майлз ехал в том направлении. Я не знаю, что произойдёт, если я пересекусь с собой.
Так безопаснее. Он здесь, вдали от Мэллори, и я не хочу ничего менять.
— Так вот оно что? Ты просто не собираешься отвечать на мои вопросы?
Я замолкаю, вжимаясь в сиденье и желая, чтобы оно поглотило меня целиком, и не произношу ни слова.
— Ты всё такая же упрямая, — бормочет Майлз.
— Кого это волнует? — горько усмехаюсь я, обращаясь в пустоту и не ожидая ответа.
— Меня, — его голос звучит так тихо, что я едва слышу.
Ладони становятся липкими, я сжимаю их в кулаки и смотрю на лицо Майлза, ища хоть малейший признак лжи. Его нет, а мне так хочется, чтобы он был.
— Ты же не всерьёз? — спрашиваю я.
Он ёрзает на сиденье:
— Как будто тебе виднее.
— Что ты имеешь в виду?
— Забудь, — отрезает Майлз, тряхнув головой. — Мы застряли вместе, так что давай постараемся не ссориться.
Я скрещиваю руки на груди, кипя от злости. Это он начал ссору и даже не собирается её закончить! Разве это справедливо?
— Тебе всё равно. Ты меня ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу.
— Ненавидишь, — настаиваю я.
Не знаю, зачем я всё это выясняю, если сейчас это не имеет значения. Майлз идёт на уступки, так зачем я поднимаю эту тему? С чего вдруг у меня появилась такая ненасытная потребность спорить с ним? А может быть, мне просто нужно доказать себе, что много лет назад я приняла правильное решение?
Его грудь вздымается и опускается. Секунда тишины, пока я жду его ответа.
— Я ненавижу ту, кем ты стала, — шепчет он. — Это не ты.
Пространство будто сжимается вокруг меня, и я перестаю дышать. Я никем не стала. Я всегда была такой. Той, кто не могла не совершать ошибок на каждом шагу. Вот кто я есть. Вот почему меня так сложно любить.
Глава 21
Майлз
— Я всегда была такой, — бормочет Эмма.
— Нет, не была, — мой взгляд скользит по ней: от нахмуренных бровей и опущенных глаз — к сжатым в кулаки рукам.
Она не всегда была такой грубой и замкнутой. Я точно не знаю, когда это началось, но Эмма стала отдаляться от меня ещё до трагедии с Дюком. Из единственного человека, который, как мне казалось, никогда меня не обидит, она превратилась в того, кто причинил мне самую сильную боль.
У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю прежнюю улыбку Эммы.
Когда мы познакомились, я был ужасно застенчивым и у меня не было друзей, потому что мы только переехали в этот район. Но с ней было так легко общаться. Она обожала болтать, и когда она говорила, мир вокруг становился волшебным. Мы собирались не в парк, а на экспедицию на затерянный остров в Тихом океане. На её заднем дворе был не домик на дереве — это был за́мок. Каждое мгновение рядом с ней становилось приключением.
Иногда Эмма замолкала и задавала мне вопросы. Каждый раз, когда я отвечал, она наклонялась ближе, подпирая подбородок руками, и внимательно слушала. Даже когда я произносил всего несколько слов, она улыбалась так, будто мои глупые, незначительные мысли были чем-то важным. Это напоминало мне о том, как меня слушал папа.
Возможно, именно поэтому было так больно, когда Эмма отказалась от нашей дружбы. Она знала меня насквозь, во всех смыслах, и всё равно решила уйти. Неужели я был недостаточно хорош для неё?
Честно говоря, впервые за долгое время я вижу в ней прежний огонёк. То, как она набросилась на меня два дня назад и не желала слышать «нет», наводит меня на мысль, что прежняя Эмма всё ещё где-то глубоко внутри.
Она больше не произносит ни слова, и я тоже молчу. Не знаю, как осмыслить всё это и как вести себя с ней. Меня переполняют неразрешённые чувства: ненависть к тому, как она со мной обошлась, смятение, охватившее меня в тот момент, и то, как замирает моё сердце, когда она смотрит на меня.
Я завожу машину и трогаюсь с места.
— Куда мы едем?
— На заправку, — отвечаю я. Мы не можем стоять на обочине вечно. — Нам нужно дозаправиться до конца.
Эмма кивает, принимая мой ответ, и мы снова погружаемся в неловкое молчание. Это не то, к чему я привык. Обычно именно она заполняет паузы в разговоре, но теперь единственный звук — шуршание шин по асфальту.
Когда мы подъезжаем к заправке, я выхожу из машины и заливаю бензин, не сводя глаз с Эммы. Она прислоняется к окну, выглядя разбитой и уставшей.
Не знаю, что на меня находит, но я не могу этого вынести. Я не выдержу провести с ней остаток дня, если она будет расстроена всё это время.
Я захожу на заправку, иду прямиком к морозилке с мороженым и выбираю шоколадное с помадкой.
Вернувшись в машину, я кладу его Эмме на колени. Пластиковая обёртка шелестит, соприкасаясь с её штанами.
— Зачем это? — удивляется она.
— Я подумал, что ты хочешь есть.
— Мороженое?
— Просто ешь. Я взял твоё любимое.
Эмма смотрит на батончик мороженого, но не открывает его.
Я никогда раньше не видел, чтобы она колебалась перед мороженым. Это её любимое лакомство — в чём же дело? Ей не нравится эта марка? Или её вкус изменился?
