— Почему ты так добр ко мне? — спрашивает Эмма, не отрывая взгляда от мороженого.
— Не знаю. — Это правда. Я не понимаю, что чувствую и почему. Когда она сидит рядом со мной, я теряю равновесие и не могу сосредоточиться. Может, это старая привычка заботиться о ней проснулась, или просто я слишком взволнован, чтобы мыслить здраво.
Эмма сидит неподвижно, погружённая в свои мысли, и я не могу не гадать, о чём она думает. Почему её так волнует, что я добр к ней? Неужели она предпочитает, чтобы мы снова грызлись друг с другом?
При такой температуре мороженое скоро растает. Я протягиваю руку:
— Я открою.
— Нет, всё в порядке.
Эмма двигается молниеносно, и в следующее мгновение её рука оказывается поверх моей. Моё сердцебиение ускоряется от нежного тепла её ладони, и по какой-то причине я не могу отстраниться. Всё, о чём я могу думать сейчас, — как долго она меня избегала, а теперь вдруг снова рядом.
Это прикосновение ощущается иначе. Она не ведёт себя враждебно или грубо, а просто существует в одном пространстве со мной прямо сейчас.
Эмма отдёргивает свою руку:
— Прости…
— Почему ты меня оттолкнула? — выпаливаю я, руки дрожат от волнения, пробегающего по телу.
Мне нужно знать, а она ничего не объяснила тогда. Просто отмахнулась от меня и отказалась разговаривать. На этот раз Эмма точно не сбежит.
— Что?
— Почему ты оттолкнула меня тогда? — повторяю я медленнее.
Она возится с ремнём безопасности, ослабляет его, будто он слишком тугой.
— Ты знаешь, что произошло.
Я убираю руку, пытаясь найти ей место, но каждое движение кажется неправильным. Прикосновение Эммы остаётся как напоминание о том, какими мы были раньше.
— Нет, не знаю. Я сделал что-то не так?
— Ты ничего не сделал, — бормочет она.
— Тогда объясни, почему.
— Это не имеет значения!
— Имеет…
— Нет!
— Я хочу знать.
— Я убила Дюка! — выкрикивает Эмма, и слова повисают в воздухе.
Неосознанно придвигаясь с каждым предложением всё ближе и ближе, она оказывается всего в нескольких дюймах от меня, прямо над центральной консолью, и тяжело дышит, глядя мне в глаза.
— Да, — шепчу я. — Ты это сделала.
Эта часть истории мне хорошо известна, но того, что произошло потом, я не понимаю. Почему она не извинилась? Почему игнорировала и избегала меня?
Эмма отводит взгляд:
— И что, по-твоему, я должна была сделать? Я же не могла это исправить.
— Но ты даже не попыталась.
— Я не хотела.
Не могу поверить в слова, слетающие с её губ. Как она может говорить так, будто я не стоил того, чтобы за меня бороться? Неужели она так низко ценила меня и всё, через что мы прошли вместе?
— Почему? — умоляю я.
Она пожимает плечами:
— Сейчас это уже неважно.
Моё раздражение нарастает — меня злит, что она снова увиливает от ответа. Я бы не задавал эти вопросы, если бы они не имели значения. Я провёл бесчисленные часы, изводя себя этими вопросами.
— Почему ты не попыталась?
— Мы можем поговорить о чём-нибудь другом?
— Нет.
— Пожалуйста.
— Почему так сложно ответить на этот вопрос? — Мой голос снова повышается. — Ты хочешь, чтобы я держался подальше от Мэллори, и я иду тебе навстречу. Минимальное, что ты могла бы сделать, это…
— Я хотела, чтобы ты меня ненавидел, — произносит Эмма так быстро, что я едва успеваю распознать услышанное. Она подтягивает колени к груди и отодвигается как можно дальше на своём сидении. — Вот. Доволен?
— Что?! — вскрикиваю я. Своим признанием она словно бьёт меня под дых.
— Я хотела, чтобы ты меня возненавидел, потому что знала, что никогда не буду достаточно хороша для тебя.
Кровь стынет у меня в жилах, перекрывая ток к сердцу. Как она могла так думать? Она же была Эммой — единственным человеком, с которым я был по-настоящему близок в детстве. Неужели она правда считала, что одна ошибка сотрёт всё, что между нами было?
— Как ты могла так подумать?
— Потому что это правда. Я причинила тебе боль.
— Когда ты отвергала меня, мне было гораздо больнее, — признаюсь я. Эти слова слетают с языка так легко, будто я всю жизнь ждал, чтобы произнести их. Они были заряжены и ждали первого подходящего момента, чтобы выстрелить.
Эмма кусает губы и качает головой. Не знаю, мерещится мне или нет, но её глаза кажутся напряжёнными.
— Да ладно. Мы и так уже отдалялись друг от друга.
Я вспоминаю свой первый год в старшей школе и то, как мало мы виделись, когда учились в разных школах. Может, она права? Неужели наши отношения уже тогда были разрушены?
— Я думал, что я тебе не нужен.
— Я не знала, как пережить уход мамы и как поговорить с тобой об этом.
Я знал, что она расстроена из-за мамы, но она отмахивалась каждый раз, когда я поднимал эту тему, и делала вид, что с ней всё в порядке.
— Тебе стоило попытаться.
— Как я могла? Я убила Дюка. И когда это случилось, я подтвердила те слова, что говорила мама.
— Что ты имеешь в виду? Что она сказала?
— Неважно. Это было давно.
Я вспоминаю все те моменты, когда видел, как Эмма умоляла свою мать уделить ей внимание, и меня пробирает дрожь.
— Расскажи мне. Пожалуйста, — прошу я.
Эмма переводит дыхание и едва слышно шепчет:
— Она сказала, что меня слишком сложно любить, и, если я хотела, чтобы она меня любила, мне стоило вести себя лучше.
Меня переполняет ярость. Как эта женщина могла сказать Эмме что-то настолько ужасное? Как её вообще можно называть матерью? Я бы понял, если бы Эмма была плохим человеком, но та Эмма, с которой я рос — моя Эмма, — была девочкой, заслуживающей любви. Её мать так и не увидела, какая она удивительная.
— Тебе следовало рассказать мне, — еле выговариваю я. В груди разливается боль, мне хочется утешить её, но никакие мои слова не изменят прошлого.
— Я думала, ты будешь счастливее без меня.
— Что за чушь!
— Уверен? Ты вроде бы в порядке. Когда ты пошёл в старшую школу, у тебя появились новые друзья. Когда мы проводили время вместе, я чувствовала себя виноватой, потому что ты вёл себя неловко и незаинтересованно, как будто мыслями был где-то ещё. Мы бы всё равно отдалились друг от друга.
— Я вёл себя так не потому, что не хотел быть рядом с тобой, — возражаю я.
— Тогда почему?
Этот разговор напоминает поднятые высоко в воздух белые флаги, как будто мы враждующие страны, делящиеся своими самыми сокровенными секретами. Мы не кричим и не спорим. Мы разговариваем так, как мне бы хотелось, чтобы разговаривали много лет назад, до того, как всё стало сложным.
Мои щёки горят, жар приливает к лицу, сердце бешено колотится. Её близость не помогает мне успокоиться. Скорее, она возвращает воспоминания о бабочках в животе, когда я смотрел на её длинные ресницы. Или о том, как фотографировал её, когда она останавливалась, чтобы понюхать цветок или пустить камешки по воде. Не думаю, что она догадывалась об этом, а если и догадывалась, то никогда не останавливала меня.
— Потому что ты мне нравилась, — выдыхаю я. — И это меня пугало.
Глава 22
Эмма
От шока я забываю, как дышать. Я в ещё большем замешательстве, чем когда-либо. Я нравилась Майлзу Грину?!
До того как между нами разгорелась ненависть, я знала его лишь с одной стороны. Он был неординарным и умным, но прежде всего — добрым. Майлз был тем мальчиком, который нарочно надевал несколько слоёв одежды на случай, если мне станет холодно, потому что я никогда не носила куртку. Он не спрашивал — просто протягивал мне своё пальто, заметив у меня мурашки, а я не возражала и каждый раз надевала его, потому что мне нравилось, когда обо мне заботились.
Мне нравилось его общество. Майлз был для меня как тёплое одеяло, которое я повсюду таскала с собой. Я знала, что могу на него положиться, но воспринимала это как должное.
Ему было бы лучше без меня.
