Зев скалится.
Я провожу пальцами по колючей щеке мужа, поворачивая его лицо к себе. Зев. Он Зев, не Варад.
Искра удивления вспыхивает в глазах Зева, когда я произношу:
— А мне нравится его угрюмый вид.
Муж внимательно изучает меня, прежде чем на его лице расплывается восхищенная, мальчишеская улыбка.
Сердце пропускает удар.
Зев встает, помогая мне подняться.
— Прошу нас извинить. У меня на сегодня есть планы с женой.
Мы находимся почти у самой двери, когда Фарамир окликает нас:
— А как же заседание совета?
Зев лишь отмахивается рукой.
— Введете меня в курс дела позже.
— …а это библиотека. — Муж распахивает дверь и приглашает меня внутрь, на очередную остановку в многочасовой экскурсии. Он в невероятно хорошем расположении духа, и я купаюсь в лучах его внимания.
Потому что должна.
А не потому, что хочу.
Я отрываю взгляд от его сияющих глаз и оглядываю библиотеку. Дыхание перехватывает. Она огромная.
Нет. «Огромная» — это не то слово. Потолок уходит высоко вверх, солнечный свет струится через большие зенитные фонари. Вдоль стен высятся книжные стеллажи, к которым приставлены передвижные лестницы.
Зев не сводит с меня глаз, и я понимаю, что разглядываю все с открытым ртом.
— Нравится? — спрашивает он предательски низким голосом. Если я не буду соблюдать осторожность, утону в его рокочущей глубине.
— Просто… в Тундрейне у нас есть книги, но ничего подобного этому. Можно взять несколько в наши покои?
Наши покои.
Что-то опасно теплое вспыхивает в глубине его глаз, и он медленно кивает, словно погружаясь в транс.
Он ведет меня между рядами, моя рука лежит на сгибе его локтя. Я выбираю сборник стихов, потом любовный роман, по поводу которого он поддразнивает меня, шевеля бровями, пока мои щеки не вспыхивают, и книгу по истории Арбинжа. Зев бросает на меня вопросительный взгляд, когда я хватаю последнюю, но я лишь пожимаю плечами.
— Люблю узнавать новое.
Мы уже готовы уходить, когда Зев замирает. Я прослеживаю его взгляд, устремленный в пыльный проход.
— Что? — спрашиваю я.
Он сглатывает.
— Ничего. Я, э-э, просто вспомнил книгу. Мать читала ее в детстве.
— Покажи, — тихо говорю я, увлекая его вглубь ряда. Его плечи напрягаются, когда он достает с верхней полки увесистый том. На потрепанной обложке выдавлены слова: «Фаэразар Великий и другие детские сказки». Зев благоговейно проводит пальцем по названию, словно надеясь коснуться частицы матери, которую не смогло стереть время. Палец покрывается пылью. Кадык дергается, когда он тяжело сглатывает.
Моя грудь сжимается.
— Фаэразар? Мы называем его Фаэратаак Могучий, — легко говорю я, подталкивая его локтем. — Он был тундрейнийцем.
Губы Зеева кривятся.
— Больше никому не говори этого. Ввяжешься в двухчасовой спор о том, почему он несомненно был арбинжийцем. Или тебя зарежут.
Он собирается вернуть книгу на место, но я выхватываю ее у него из рук.
— Я хочу почитать.
Зев замирает.
— Ты не обязана.
— Я хочу.
Муж изучает меня, и в его взгляде мерцает что-то похожее на благоговение. Этот взгляд вызывает в груди острую боль — осознание того, что он так глубоко тронут моим желанием прочесть книгу его детства.
Я прижимаю тяжелый том к груди.
— Мы можем дальше посетить Целительские палаты?
— Да. — Зев прочищает горло. — Да, мы называем это лазаретом.
Лазарет совсем не похож на Целительные палаты в Тундрейне. Шкафы вдоль стен ломятся от мазей, притирок и масел. В воздухе висит резкий запах, чужой и неприятный. Зев говорит, это антисептик, спиртовая смесь, чтобы предотвратить заражение.
В Тундрейне целители предотвращают заражение магией.
— Сир, — приветствует нас седовласый мужчина в простых темных брюках и мшисто-зеленой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он низко кланяется. — Чем обязан такой чести?
— Созон, — отзывается Зев. — Это принцесса Майя.
Худощавый мужчина снова кланяется, свет факелов отражается в его очках.
Несколько пациентов спят на койках, включая человека, которого я исцелила вчера, но Зев уводит меня, прежде чем я успеваю присмотреться к ним.
— Лазарет только для знати? — спрашиваю я, пока мы идем по коридорам.
— Он для всех, — отвечает Зев.
Удивление вспыхивает в моей груди. Мне пришлось годами воевать с отцом, прежде чем он разрешил обычным людям доступ в дворцовые Целительные палаты. Зев, должно быть, видит шок на моем лице, потому что добавляет:
— Хотел бы я приписать эту заслугу себе. Но это по большей части старания и исследования Созона.
— Исследования?
— Он потратил месяцы, документируя последствия заразных болезней в столице. Убедил моего отца, что лечение простолюдинов в интересах самих магов. — Муж бросает на меня косой взгляд, сжимая мою руку.
После этого у меня во рту остается горький привкус.
Весь остаток дня мы проводим, изучая дворец и его территорию.
Перед самым закатом Зев ведет меня в сады.
Его теплая рука сжимает мою, когда мы гуляем между высокими живыми изгородями и подстриженными кустами. По каменной дорожке рассыпаны всплески цвета. Уходящий солнечный свет отбрасывает длинные тени к нашим ногам. Мы проходим под пологом лиственных деревьев и оказываемся в тихом, уединенном месте.
Дыхание перехватывает.
На зеленой траве расстелено большое одеяло, его клетчатый узор испещрен золотистым сиянием фонариков, развешанных на окрестных ветвях. Мягкий гул — сверчки, объясняет мне Зев — наполняет сумеречный воздух, а легкий ветерок доносит приятный цветочный аромат. В центре одеяла лежит большой букет — цветущие бутоны желтых, розовых и синих оттенков. Рядом стоит плетеная корзина, крышка которой слегка приоткрыта.
Зев наблюдает за мной с тихой интенсивностью. Его выражение лица кажется вопросительным. Я дарю ему мягкую улыбку, и что-то в его осанке расслабляется.
Я опускаюсь на одеяло, подгибая ноги под себя. Ткань теплая от задержавшегося солнечного света. Зев садится рядом без единого слова, его колено касается моего. Из корзины он достает восхитительное угощение — ломтики жареного мяса, завернутые в лепешки, небольшие контейнеры с тушеными овощами и политые медом ломтики сыра.
Мы едим вместе в тишине, которая не кажется ни неловкой, ни напряженной. Просто мирной. Уютной. Общей. Его близость, уединение, мягкое мерцание фонарей — все это оседает вокруг меня, словно теплое одеяло, накинутое на плечи.
— Спасибо, — тихо говорю я. Он знает, что я имею в виду весь день, проведенный вместе.
Его улыбка теплая, но затем сменяется виноватой. Я знаю, что мне не понравится то, что он сейчас скажет.
— У меня будет не так много времени в ближайшие несколько дней. Движение Повстанцев. И этот многообещающий союз с Волкой. Я буду занят на совещаниях.
— Можно мне с тобой?
Очередной виноватый взгляд. Я поджимаю губы.
— Фарамир и мой отец будут там, — говорит он. — Тебе лучше избегать встречи с ними.
Я хмурюсь и тереблю свободную нитку на одеяле.
— И чем же мне заняться?
— Почитай книги в библиотеке? Помоги спланировать Фестиваль Равноденствия.
Из просто хмурого мой взгляд становится сердитым. Мне это не нравится. Слишком похоже на положение заключенной.
— Знаю, это не идеально, — быстро говорит он, опуская ладонь мне на колено. — Просто дай мне немного времени.
— Так вот как все будет? Я просто буду ждать в красивых покоях до следующего бала или примерки платья?
— Нет, — твердо говорит он, сжимая мое колено. — Ты будешь жить. И оставаться в безопасности.
Я фыркаю, сжимая пальцы в кулаки на одеяле.
— Могу я исследовать дворец?
— Не в одиночестве.
Раздражение, клокотавшее у меня в груди, вскипает.
Я вскакиваю на ноги, намереваясь уйти, но он ждал этого — Зев хватает меня за лодыжку и дергает назад. Я валюсь, врезаясь в него, дыхание перехватывает.
