Пробуждение стихий (ЛП) - Виркмаа Бобби

И их тоже.

Резкий удар в рёбра возвращает меня в реальность. Я успеваю поднять руки, перехватываю удар, но дыхание всё равно сбивается.

— Всё ещё медленно, — спокойно говорит Тэйн, делая шаг назад.

Я резко выдыхаю, чувствуя, как злость поднимается изнутри. Не на него, а на себя.

— Ты колеблешься, — произносит он. — А именно колебание решает, устоишь ты или упадёшь.

Стискиваю зубы. Вален говорил то же самое. Боги, они что, тренируются вместе произносить это?

Я сглатываю, заставляя себя не опускать взгляд. Не могу позволить себе проиграть. Если не научусь, если не стану сильнее, то смерть моих родителей будет напрасной. Не только их, а всех, кто погиб той ночью, когда сожгли деревню.

— Ещё раз, — я сжимаю кулаки.

Тэйн коротко кивает. И снова двигается.

Вечером в столовой стоит привычный гул. За одним столом смеются, за другим говорят вполголоса. Звякают миски, стучат деревянные ложки. В воздухе густо висит запах жареного мяса, свежего хлеба и тушёных овощей. Я опускаюсь на скамью рядом с Лирой. Каждая мышца болит, ноги словно налились свинцом, плечи горят, а руки ноют от усталости. Тянусь к кружке, пальцы дрожат, едва заметно.

Лира молчит, наблюдая за мной, пока разрывает кусок хлеба пополам. Потом её взгляд скользит к моим рукам. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что она видит: под кожей проступают свежие синяки, тяжесть осела глубоко в костях после часов ударов, падений и блоков.

— Вид у тебя… неважный, — выдыхает она, качая головой.

— Приятно слышать, — тихо усмехаюсь, поднося ложку ко рту.

— Ты себя загоняешь, — Лира не улыбается.

Ничего не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать.

— Дай угадаю. Тэйн? — она отрывает новый кусок хлеба, глядя прямо.

Я издаю короткий звук, что-то между смешком и стоном.

Лира вздыхает, наклоняется чуть ближе и понижает голос:

— Ты не станешь сильнее, если надорвёшь себя раньше времени.

— У меня нет выбора, — делаю глоток воды, стараясь не выронить кружку из дрожащих пальцев.

Лира сжимает губы. Ответ ей явно не нравится. Она просто берёт хлеб и кладёт мне в руку.

— Ешь.

Поднимаю взгляд. Она не отводит глаз, не даёт отступить. Она права. Я тяжело выдыхаю, разминая шею, принимаю хлеб из её руки.

Лира всё так же смотрит внимательно, серьёзно, будто готовится сказать то, чего я не хочу слышать.

И наконец произносит тихо, но твёрдо:

— Ты не вернёшь их, если погубишь себя.

Слова бьют, будто кулак под рёбра. Неожиданно, глубоко, больно.

Я замираю.

Пальцы сжимают хлеб, дыхание застревает в груди. Несколько секунд я слышу только звуки вокруг: стук посуды, гул голосов, чьё-то тихое смеющееся эхо.

Но до меня это не доходит.

Сглатываю, чувствуя, как грудь сжимает, а в мыслях клубится что-то тёмное. Я знаю, что не смогу вернуть их. Знаю. Но если остановлюсь, если перестану идти вперёд, то не стану сильнее, не продолжу бороться… тогда зачем я вообще выжила?

Я ничего не говорю. Просто ломаю хлеб пополам, заставляю себя откусить, жую машинально, проглатывая сквозь ком в горле.

Лира молчит. Сидит рядом, не давая мне исчезнуть в тишине. Мы обе понимаем, что она права. Но я также знаю, что я не остановлюсь.

Откусываю ещё кусок. Хлеб становится тяжёлым, вязким и безвкусным.

Пока тишина не успела окончательно опуститься, на стол падает тень.

Я поднимаю глаза, передо мной стоит Вален. Руки скрещены, взгляд спокойный, как всегда, но от его присутствия воздух сжимается.

— Амара, — говорит он, коротко кивая. — С завтрашнего дня начнёшь приходить на тренировки раньше.

Я моргаю, проглатывая кусок.

— Раньше?

Он смотрит пристально, слишком точно, будто видит то, что я стараюсь скрыть.

— Ты учишься владеть стихиями, — говорит он. — Учишься сражаться. Но ты ещё не поняла зачем.

— Я знаю зачем, — выпрямляюсь, мышцы протестуют.

— Уверена? — Вален чуть склоняет голову.

Что-то в его голосе заставляет внутри похолодеть. Я открываю рот, чтобы возразить, но слова не приходят. Потому что правда в том, что я не думала об этом. Я просто борюсь, чтобы не чувствовать боль.

Он долго смотрит, словно видит, как внутри меня сражаются мысли. Потом спокойно говорит:

— Царство нуждается в тебе. Но понимаешь ли ты, почему?

Чувствую взгляд Лиры, но не оборачиваюсь. Ответ вроде бы прост. И в то же время — нет. Выдыхаю, сжимая пальцы вокруг кружки.

— Когда начнём? — спрашиваю я.

— На рассвете, — кивает Вален.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня с вопросом, который всё ещё висит в воздухе, тяжёлый и неразрешённый.

В эту ночь в казармах непривычно тихо. Я лежу, глядя в потолок. Всё тело ломит, руки налиты свинцом, но сон не идёт. И я думаю о том, что было прежде. До того, как мои руки начали бинтовать льняной тканью, а суставы саднило от ударов. До того, как я познала усталость, рождающуюся от магии. До того, как оказалась на арене, где приходится сражаться, хотя я никогда этого не хотела.

Когда ночи были наполнены мягкостью. Маминым голосом, тихо напевающим песню над миской с тестом. Запахом свежей земли, въевшимся в отцовскую одежду. Тёплым светом ламп, колеблющихся от вечернего ветра, просачивающегося сквозь щели в деревянных стенах.

Та жизнь кажется теперь чужой. Принадлежащей девушке, которой больше нет.

Я зажмуриваюсь, дышу медленно, пытаясь отпустить тяжесть, сжавшую грудь. И, наконец, сон забирает меня.

Солнце стоит высоко. Золотой свет разливается по полям, превращая пшеницу в медовые волны. Воздух пропитан запахом нагретой земли, сладостью спелого зерна и далёким ароматом свежеиспечённого хлеба, доносящимся из дома.

Небо бескрайнее, чистое, глубокое, с тонкими белыми полосами облаков, застывших в жаре. Цикады гудят размеренно, их ритм сливается с приглушёнными звуками деревни за полями. Птицы описывают круги в вышине, солнечные блики скользят по их крыльям, звонкие крики рассекают воздух.

Земля под босыми ногами тёплая и мягкая, рыхлая и насыщенная после посевного сезона. Я опускаю руки в почву, выдёргивая сорняки между ровными рядами. Пшеница колышется под лёгким ветром, катится золотыми волнами под солнцем. Листья овощных гряд широкие и сочные, сворачиваются по краям, плоды тяжелеют на лозах.

Позади раздаётся знакомый ритм: топор отца с глухим треском врезается в полено. Следом слышен скрип старой тачки: мать везёт свежие снопы собранного зерна к амбару.

Я стираю пот со лба, размазывая по коже пыль и землю, но не обращаю внимания.

Это — дом. Уверенность в смене сезонов, в земле, в работе, в самой жизни, что из неё рождается. Я поднимаю лицо к небу, чувствуя, как ветер охлаждает пот на спине. Я принадлежу этому месту.

Выпрямляюсь, вытягивая затёкшие мышцы. Солнце стоит высоко, горячее и ровное, поля колышутся под мягким ветром. И вдруг, вдали замечаю движение. Тёмная тень на фоне ослепительно-голубого неба. Я щурюсь, прикрывая глаза ладонью.

Гроза?

Чёрное облако надвигается на деревню, катится низко над холмами, двигаясь с пугающей точностью. Ветер меняется, принося прохладный поток. И всё же запах в нём чужой.

Что-то не так. Оно слишком низко. Слишком плотное. И движется слишком быстро. Холод пробегает по спине. Так не движутся бури. Так не ведёт себя ветер.

Пшеница вокруг шелестит, дрожит, будто пытается предупредить. Я делаю шаг назад, и солнечное тепло гаснет, будто кто-то заслонил свет. Облако приближается, расползаясь по небу, словно чьи-то чёрные пальцы тянутся к земле.

И тогда, сквозь дрожащую мглу, я вижу, что внутри него что-то движется. Что-то идёт. Чёрная масса несётся вперёд, перекатывается через холмы, словно живое существо.