Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Позади раздались шаги, затем спокойный голос произнес:

— Ты очень бледная. Почему ты плачешь?

Я удивилась, высвободила руку из-под плаща и провела по лицу. Мокро. А я даже не почувствовала. Так бывает?

— Бывает. Ты сказала вслух. Красивый плащ. Я видела его на нетленном. Кио он своих вещей не дарил.

— При чем здесь?. Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но я знаю Кио. Она непременно показала бы всем. Особенно тебе.

— Она показала.

— Опять, — сказала Лотте.

— Она уже делала так с кем-то другим?

— Нет. Я про слезы. Они опять… — Она замолчала. — Глупо тратить эмоции на машину. Эф-Феррат — машина. Не живой в полном смысле. Илфирин не чувствуют, как мы. Для любви нужна память души, а они избавляются от нее и хранят на полках, чтобы освободить место для новых эмоций и удовольствий. Голод и жажда — ведущие, чем бы они ни были, жаждой знаний или голодом тела, жаждой силы или похотью.

— Это не… любовь. Это зависимость.

— То, что с тобой происходит, не зависимость. Не та зависимость. Зависимые не испытывают душевной боли, а тебе больно именно так. И это хуже для тебя и больнее. Ты способна справиться с этим, если захочешь.

— Я не такая сильная, как ты думаешь.

— Еще бы. Никто не знает пределов своих сил, пока от него не потребуют невозможного. Я была уверена, что всю жизнь проведу в одном из общественных центров, отдавая свой свет в накопители Навьгорода. Может, так было бы лучше, но нетленному зачем-то понадобился мой страх.

— Ты же говорила, что страх только активатор.

— Да, но до того, как мы начинаем сиять, мы испытываем эмоции. Когда илфирин не голоден, ему достаточно этой эмоции. Это все равно что попить или поесть что-нибудь просто потому, что нравится.

— В Школе такого… Зачем ты?..

— Говорю это? Я вообще редко говорю. Но с тобой хочется. Причем о том, о чем обычно стараешься молчать.

— С кем ты говорила, когда меня не было?

— Пока тебя не было, я не понимала, что мне это нужно. Идем внутрь. Здесь холодно. Хочу показать тебе кое-что.

У меня ноги затекли, но Лотте подождала, пока я встану, и не спрашивала, почему у меня под плащом только одежда для сна.

Она оставила меня за столиком для чтения, а сама ушла и вернулась с большой бумажной книгой, которую положила перед мной. Там, где ее пальцы касались обложки, по пленке защитной оболочки проступали радужные полулуния.

— Когда тяжело, я читаю это. Или просто смотрю и представляю, чьи руки могли касаться страниц до того, как книгу поместили в стазис-поле. Если ее открыть, стазис отключается, и ее нужно вернуть обратно в храни, когда индикатор покраснеет, чтобы не повредить. Страницы покрыты сверхтонким слоем мампласта, но он почти не чувствуется, когда листаешь. Я уже вижу на твоем лице вопрос. Да. Книга изготовлена еще до Падения. Это сказки.

Я открыла. Титул состоял из заголовка и небольшого перечня заголовков помельче. Но первая же попытка прочесть потерпела крах.

— Язык изменился слишком сильно, — сказала Лотте. — Я тоже сначала пыталась прочесть сама и ничего не поняла. Но здесь есть звукообраз, — Лотте показала на небольшие выступы вверху страницы, выглядевшие как отметки на месте прошлого чтения. — Или я могу побыть вместо него, столько раз я это слушала. Смотреть на строчки во время прослушивания интереснее, будто и в самом деле читаешь.

Я открыла наугад.

— Это история о мальчике, которого любили. У него была флейта, остававшаяся от отца, волшебный голос и бездна света. Он просто хотел жить, но ему не оставили выбора, — зашелестело, едва я коснулась активатора. — Это история о девушке, которая любила, оказалась виновна в предательстве и убила, чтобы отомстить. Так она выбрала. Это история о некроманте, который выполнял свой долг и погиб от руки той, кому доверял, потому что всегда выбирал за других. Это история королевства Нодлут, где можно всё, что не запрещено, пока не поймают, и больше всего ценят свет. Свет, что­бы жить. Меня зовут Терин, я убила своего мужа, темного инквизитора Арен-Хола. А Вейн вернется. Иди… сюда…

Я готовилась перевернуть страницу, но на последней фразе, ударившей резонансом, как предутреннее видение, дернулась. Палец обожгло, и кромка листа окрасилась алым.

Я поборола желание сунуть палец в рот, как делала в детстве, прижала его внутрь, в кулак. Тонкий порез саднил.

— Она тоже порезалась, — сказала Лотте, которая устроилась на ступеньках ведущей наверх спиральной лестницы.

— Кто?

— Кио. Пришла сюда от скуки, наверное, но я не хотела с ней говорить, поднялась наверх. Она заинтересовалась оставленной книгой, слушала, листала, затем хмыкнула и ушла. Вы похожи. Но ты настоящая, а она… отражение в темном стекле. Однажды я видела, как нетленный смотрел на нее. Словно слышал мелодию, которую хотел вспомнить, но едва Кио обернулась, всё исчезло.

— Может быть… Может быть, он знал кого-то похожего на нее…

— Или на тебя.

— …и не оставил воспоминаний, когда ложился в колыбель, но я читала, что самые сильные эм-образы оставляют следы даже после полного стирания, — продолжила я прежде, чем слова Лотте обрели смысл, и ошеломленно замолчала.

— Твой порез. Его нужно обработать, а здесь нет аптечки.

Аптечка!

Я бежала. От движения закрыло сильнее, рана оказалась глубже, чем я думала. Испачкала кровью панель на двери, оставив смазанный отпечаток ладони… Я думала, что потеряла. Думала, что обронила в одной из комнат, а служанка случайно выбросила и соврала, что не видела, боясь наказания, или что Кио, которая как-то отпирает мою дверь, нашла и… не знаю. Все равно. Потому что саму аптечку я не пересматривала, когда искала пропажу.

Футляр оказался там. В одной из пустующих ячеек. В ванной снова был кавардак, а я трясущимися руками открыла крышку, испачкав кровью и ее. Браслет с камешком и эмфон были на месте.

При прикосновении клипса эмфона запульсировала, подавая сигнал о пропущенном вызове, и тут же завибрировала новым.

Я запаниковала, едва не уронила алмазную каплю, пока надела, пальцы скользили. Я боялась, что не успею ответить.

С ученического эмфона можно только принять входящий вызов и позвонить в службу спасения. В нем нет вирт-панели, чтобы набрать код другого пользователя, его нельзя интегрировать с ИД-браслетом…

Я успела.

— Стрекоза… Это ты. Ты есть. — У него голос срывался, когда я ответила. — Страшное дело, я испугался за тебя до икоты. Сон видел, как ты с башни летишь или с моста… Падаешь… Набирал. Не отвечала. Чуть не поседел. — Он шумно выдохнул, вздохнул, выдохнул снова. — Ты в порядке?

— В порядке.

— Не верю. Я должен видеть, что ты — это ты, живая и теплая, а не набор звуков. Придешь? К фонтану? Я буду ждать. Каждый день, начиная с сегодня, ровно два часа после полудня. Пока не придешь.

— Мор…

Но он уже отключился. Чтобы не лишать себя надежды, что я приду. И чтобы меня этой надежды не лишать. Откуда он знал? Как понял? За три встречи, одна из которых совершенная случайность?

8

Я вряд ли бы решилась на подобное, будь Эф-Феррат в Чертоге, но его не было. Как не было прямого запрета выходить. Так я говорила себе, когда села в отвезший меня к подъёмнику мобиль. Он оказался красным, как тот, которым часто пользуется нетленный, и на какое-то мгновение я струсила, но не отступилась.

У подъёмника собралась небольшая толпа. Две из четырёх кабин не работали, пришлось ждать. Меня вновь одолели сомнения. И чем дольше ждала, тем больше сомневалась. Красные мобили попадались на глаза с завидным постоянством, кто-то в толпе ожидающих назвал имя нетленного. Не только его, но... Бывало в детстве, когда я скрывала последствия шалостей, в каждой сказанной фразе и в каждом действии мне слышался и виделся упрек до тех пор, пока я не признавалась.

Мне казалось, что на меня смотрят с осуждением и неприязнью. Я вертела полоску ид-браслета на запястье, дергала себя за рукава, поправляла воротник и волосы, уложенные в простую прическу. Прошлась взад-вперед, нервно поведя плечами — ощущение взгляда в спину появлялось вновь, стоило остановиться.