Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

6

Я никуда не выходила из комнаты весь следующий день до самого вечера.

Ночью в мой сон являлся брат. Мы стояли с ним на мосту над Прорвой по обе стороны от провала. От Юрая светило уютным рыжим, как от камина, и тянуло домашним теплом и старым пеплом. Он улыбался.

Я хотела прыгнуть к нему, по миллиметру придвигалась к краю пролома. Кружилась голова. Вниз, в туман, из-под моих ног сыпались мелкие камешки.

— Сорвешься, глупь, тут крылья нужны пошире и посильнее твоих куцых культяпок.

Я обернулась к себе за спину и увидела торчащие у основания лопаток дрожащие отростки, как у неоперившихся птенцов. Вот почему в спину сквозит... Они ведь голые. А Юрай тёплый. Горячий даже. Одолжил бы свои большие и огненные. Целый шалаш, а не крылья.

— На чужих не ускачешь. У тебя же были другие. Серебряные. Куда дела?

— Никуда, вот! — я протянула раскрытую ладонь с фигуркой, но край пролома под ногами раскрошился, рука дернулась, серебро нырнуло в туман, а я, потянувшаяся поймать, сорвалась следом.

Вздрогнула, проснулась. В спальне было прохладно. Плащ сполз. Свесившаяся во время беспокойного сна рука, которую я по обыкновению прятала под подушкой, онемела и выронила сокровище.

Нужно придумать, куда переложить. Не дело держать такое под подушкой. Хотя, если разобраться, где еще память хранить, так не там.

Всё утро думала, носила, прижав к себе вместе с подушкой фигурку и футляр для эм-меморов, где лежал камешек с образом, браслет с отбора и клипса эмфона. Пока ходила, немного боялась, что эмфон вдруг загудит, отдаваясь вибрацией под сердцем, но клипса молчала, и мне было и жаль, и нет.

Опасное любопытство... Лучше и не скажешь.

Пришла служанка, стараясь не смотреть на меня с подушкой в обнимку, сменила белье на постели, забрала платье, в которых я была вчера. Хотела и плащ забрать, но я не дала. Наверняка они на своем служебном уровне обсуждают тех, кто живет наверху. Наши странности, капризы или у кого в комнатах всегда порядок, а у кого нет.

Поймала ее взгляд, улыбнулась и попросила принести визор, каких-нибудь кристаллов с историями.

Устроилась в своей светлой персиковой гостиной и забивала голову информационным шумом, чтобы только не думать. Ни о чем. Ни о ком. Как получалось.

Получалось неважно, если начистоту. С собой иначе никак. Любая ложь начинается со лжи себе самому.

От подушки было почти так же тепло, как от воспоминаний о брате, а лежащий рядом плащ я иногда трогала. Гладкая ткань подкладки оставляла на пальцах ощущение, похожее на то, какое оставляли в руках волосы Эф-Феррата.

Снаружи плащ был черный, с мелким узором из синих камней по краю воротника. Совершенно не такой, как в Идир, и такой же. От него тоже становилось спокойнее. Бархатная тьма с синими искрами, с едва уловимым запахом проросших сквозь снежный наст первоцветов.

Я и сама была и та, и не та, будто часть меня действительно сорвалась в пролом на мосту и продолжает падать. Или это сон все еще продолжается? Вон клубы тумана по углам, клочки облаков. Наползли в комнату. И стекло им не помеха.

Как долго падать, если упасть отсюда? А с вершины башни Хэлль?

Очнулась на балконе, испугалась, резко отпрянула от ажурного, похожего на соты ограждения.

Свалилась на пол подушка, которую больше ничего не держало, и мои сокровища тоже упали, ударились о перила. Я успела схватить футляр, рванулась за высочившей за бортик фигуркой, на миг зависшей в поле защитного полога, подпрыгнула.

Пальцы схватили пустоту.

Я упала животом на ограждение, по инерции качнулась вперед, и ноги оторвались от пола.

Мелькнул серебристый блик, комки и клочья растрепанных ветром облаков, зеленоватая дымка далеких деревьев... Защитный полог ударил по лицу и груди, отталкивая.

“Сорвешься, глупь, тут крылья нужны...”

Резко и сильно заломило между лопатками, словно под кожей завозился клубок кусающих змей или придавленные во время падения озябшие от ветра голые цыплячьи крылья-отростки, я дернула плечами, перекатилась на бок и села, сердце било в ребра, перед глазами плыло, затылок невыносимо...

— Болит? — спросила моим голосом сидящая перед пустым камином странная девочка и посмотрела на меня моими же глазами.

— Болит, — согласилась я.

— Со всеми всегда так. Нам больно себя менять.

— А если я не хочу себя менять?

— Зачем тогда приняла дары? — Вздохнула. — Почему взрослые такие глупые? Нельзя! Нельзя смотреть вперед и болтать с тенями.

Спустя несколько минут я дрожащими руками пыталась сковырнуть оболочку на одноразовой капсуле с антисептиком. Пустой тюбик от пасты от сотрясения валялся на полу. Стихала боль в затылке, в ушах больше не шумело, и видела я нормально. На запястье в ряд сидели несколько круглых гелиевых дисков-присосок с успокоительным. Один уже выдохся и отвалился. Когда отвалился второй, перестали дрожать руки, и я открыла антисептик.

Полила над умывальником сбитый локоть, зашипела, оттого что начало щипать, и подула, как дула на ранки мама. Прилепила заживляющий пластырь, посмотрела, как он впитался в кожу, как образовал пленку на ране, маскируя и стягивая повреждение, и присела собрать развороченный в панике контейнер аптечки.

Не поручусь, что сложила всё по местам, но лишнего не осталось. Сама убрала мусор в утилизатор, стараясь не смотреть в сторону балкона, утащила из гостиной плащ и спряталась. В спальне.

Забрать подушку, даже подойти и закрыть заклинившую от попавшей в паз занавески дверь на балкон сейчас казалось мне выше моих сил, поэтому обошлась так. В боксе, когда меня везли из Идира, тоже подушки не было, а плащ был.

Мое теперешнее состояние так же походило на тогдашнее: отчуждение, притаившаяся паника, беспокойство, неопределенность и боязнь оступиться. В детстве последнее всегда вызывало во мне прямо противоположную реакцию — я начинала поступать еще более опрометчиво. Как брат.

Я не считала странным, что Юрай иногда говорит со мной во сне или в моменты сильной эмоциональной встряски, но видеть саму себя в непонятной одежде в незнакомом месте и с собой же беседовать?

У меня сотрясение? Но меня не тошнило. Выходит, я потеряла сознание от удара, и мне всё просто привиделось? Здесь должен быть медсектор, индивидуальный диагноз и хотя бы один целитель. В Рассветном было несколько, нас водили к ним после прибытия.

Решила, что узнаю про целителя и завтра схожу. А сейчас лучше не думать.

Когда последний диск-присоска с успокоительным отлепился от руки, я сходила в гостиную за визором, включила. Наверное, в одной из стен спальни был монитор, но я не стала искать. Мне хватало небольшого вирт-изображения, которое проецировалось над многогранником, если визор не подключался к монитору.

На одном из кристаллов оказались видовые образы с музыкой. С ними я дождалась вечера.

Служанка принесла и накрыла ужин. Я поела. Ушла в ванную, чтобы принять душ. Когда вышла, окно на балкон оказалось закрыто, подушка лежала на постели, а в комнатах было ощутимо теплее. Наверное, девушка, увидев на мне плащ, решила, что я замёрзла, закрыла выход на балкон и отрегулировала климатизатор.

Она спросила, нужна ли мне помощь, чтобы одеться и заплести волосы, и я кивнула. На мне не было плаща, но я продолжала прятаться — вела себя слишком спокойно. Отчасти были виноваты лекарства, которые я приняла, отчасти происшедшее. Вчера и сегодня.

«Это беспокойная ночь, — уговаривала я себя, — я задремала под визор и ходила во сне. Только и всего».

Не только.

Ложь всегда начинается с малого. С безобидного уверения, что всё хорошо.

Я специально вышла так, чтобы быть в общей гостиной раньше других, но не получилось. Тиэ, Янта и Лотте опередили. Тиэ, подруга Синты, навравшей про желание нетленного видеть меня, сидела на диванчике одна и вяло листала что-то на планшете. Когда я проходила мимо, она брезгливо искривила губы и очень тихо, но отчетливо произнесла: «Убийца».