Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Тянуло.

Билось.

Эф-Феррат... Эф-Феррат...

Свет во мне...

Возьми...

А потом стало совсем темно, и я увидела их.

Влажная мгла, горячая, жадная, мучительно... желанная.

Не моя.

Высокое ложе с темными простынями. Фарфоровая кожа Киo на них невыносимо яркая, а волосы расплескались, темное на темном. Запрокинутые руки — ломкие ветви, тонкие пальцы сжимают мерцающий шелк. Нельзя прикасаться, нельзя смотреть, но можно быть с ним вот так, шептать его имя, двигаться в такт. Дышать.

Это музыка. Музыка, от которой я...

Дышать...

Не могу...

Смотрю, как Киo поет светом и страстью, от которой мне больно и горячо. Вздрагивает грудь с темными ареолами сосков, прикушены нежные губы, тонкие лепестки век сжаты так сильно, что от длинных ресниц на лице — острое. будто веки небрежно пришиты проволокой и каря торчат. Ломкие, как ее запрокинутые руки.

Шаг, и я вижу кисть, лежащую на гладком бедре, резкий рисунок вен на ней, напряженные пальцы, примявшие кожу. Заострившиеся когти вот-вот проткнут тонкое белое.

Я делаю еще один шаг, словно насаживаю себя сердцем на клинок, и чувствую ритм, от которого мне больно и горячо. Я хочу кричать, но сейчас очередь Киo петь светом. Для него. А я наказана тем, что иду на звук и не могу остановиться.

Это он задает ритм, чуть нависая над ней, опираясь на ложе рукой в панцире серебра, а волосы стекают на темные простыни жидким светом. Рисунки на обнаженном теле начинают сиять, перекатываются под кожей упругие мышцы... Он безумно красив. Он... Он поднимает на меня взгляд, а я вжимаюсь лопатками в стену, потому что больно и горячо. Как на площади в Идир, когда серебро плавилось в ладони. Только плавится в груди и ниже, а стена ледяная. От нее немеет затылок и озноб прокатывается по спине.

Эф-Феррат продолжает двигаться, не отводя от меня взгляда. Я чувствую невесомое касание к воспаленным от жара и жажды губам, к напряженной груди под платьем, и пружина внутри обрывается. Я судорожно вдыхаю, вдавливая ногти в ладони, холодная бездна глаз напротив вспыхивает лазурью и золотом, запах крови разбивает тишину, а Киo вскрикивает и выгибается. По ее бедру, как трещины по вазе, разбегаются алые линии, острое черное на кромке готовых приоткрыться век вздрагивает...

— Не смотри, — губы илфирин едва шевельнулись.

Ей? Мне?

Больно и горячо, колени дрожат от стихающих мучительно-стыдных сладких спазмов, а я... Я глупый доверчивый светлячок. Эф-Феррату, пожелай он видеть меня, достаточно было позвать. Так же, как он, обнаженный и прекрасный, словно божество из старых сказок, оставив все еще вздрагивающую Киo, выпрямилась и велел мне выйти и ждать.

Я вышла. Прошла несколько шагов на подгибающихся ногах и замерла. Спустя бесконечно долгий миг комната, где я находилась, озарилась ярким светом. Оказавшееся прямо перед мной зеркало отразило темную арку входа в спальню. Эф-Феррат, окруженный ореолом сверкающей дымки, появился оттуда в длинном широком халате с небрежно затянутым на одну петлю поясом. Босые ступни бесшумно касались пола, при каждом шаге гладкая ткань скользила, грозя распахнуться.

Я видела гладкую рельефную грудь, икры, бедро, я хотела отвести взгляд, но илфирин уже поймал меня. Меня и мое отражение. Взглядом. Встал позади, как на приеме в честь выпуска.

Я строила барьер между нами, но Эф-Феррат сиял так яростно, что полотна щитов прогорели, оплывали и рассыпались похожими на пепел хлопьями. Тогда я закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть ни своего отражения, ни его.

Моя горечь не удержалась и, скатившись с края ладони, юркнула в рукав.

— Зачем вы позвали меня, хэлль? — спросила я из своего эфемерного укрытия.

— Я тебя не звал. Сегодня не твой день.

— Когда... — голос сорвался, и еще одна капля промчалась по уже проторенной дорожке. — Когда будет мой?

Он чуть качнулся, будто... да... поднял руку, замершую в сантиметре от моей шеи, едва прикрытой волосами.

— Будет. Только не так.

И отступил. Я миг почувствовала себя голой, будто за спиной, где он только что стоял, разверзлась пропасть.

Долго.

Холодно.

А затем на плечи знакомо легла ткань, и обе его руки, задержавшись и словно обнимая, запахнули впереди полы длинного плаща, который укрыл надежнее щитов, спрятал мой стыд, ревность, боль, горечь, желание.

— Я слышу тебя сейчас. И там, в спальне...

Внутри снова сжалось, сладким ознобом пробежало по телу, обожгло, отразилось...

— Посмотри, — звенело струной, шептало ветром, касаясь виска.

Мои руки бессильно упали вниз, открывая больные глаза с иглами мокрых ресниц, щеки в пятнах нервного румянца. В зеркале напротив медленно таяла в стылым серебре теплая бирюза.

— Не плачь. Это твой свет во мне, твой свет…

В сумраке арки, ведущей в спальню нетленного, обозначился силуэт.

— Киo, — стальная струна хлестнула наотмашь, и Эф-Феррат развернулся лицом ко входу, откуда вышла его хаэльти, уверенно и красиво, лишь темные глаза, подернутые дымкой удовлетворенного наслаждения, выдавали произошедшее между ней и Илфирин.

— Хочешь сказать мне что-нибудь? — поинтересовался Эф-Феррат.

— Ничего, нетленный, — ее голос не дрожал.

— Ничего… — Илфирин чуть качнул головой, серебристые пряди плеснули по плечам. — Пусть все придут в общую комнату. Через час.

— Ванную?

— Сам.

— А ваши волосы?

— Анеле справится.

Он не смотрел на меня, но я все равно чувствовала его взгляд. Беспокойный. И прикосновение, словно краем крыла задето.

Я осталась стоять, где стояла, чувствуя опущение. Спрятала руки под плащ. Кио ушла. Стало очень тихо. Эф-Феррат по-прежнему был ко мне спиной.

— Побудь здесь, — попросил он.

Ушел. Я слышала, как шумела вода.

Вернулся одетым. Сквозь легкий запах ароматного мыла пробивались цветы во льду. Взгляд, сейчас действительно направленный на меня, все еще был беспокойным.

Эф-Феррат сел в кресло, сказал, где взять необходимое, опустил затылок на край мягкой спинки и закрыл глаза. Волосы, чуть влажные на кончиках, немного завились. Я, держа щетку для волос в одной руке, другой, стараясь не касаться головы, аккуратно приподняла прядь, и та засияла. Свечение разбежалось от моих пальцев, скатилось внизу и росой вспыхнуло на свернувшемся легкой спиралью кончике.

Темные ресницы Эф-Феррата дрогнули, плечи и лежащая на подлокотнике кресла кисть расслабились.

— От тебя… тепло. Продолжай.

Щетка легко скользила по волосам, прядь за прядью. Вспыхивало и затихало. Высохли и выпрямились кончики, в тяжелой гриве нетленного, поверх основной массы волос, появилось несколько кос.

Я словно плела оберег, сидя дома в своей комнате на постели, а из окна на лицо падал теплый свет с улицы и мерцал на разложенных на покрывале цветных бусинах. Вместо бусин у меня были зажимы с крошечными драгоценными камнями. Я не думала, рука сама тянулась к выдвинутому на всю длину ящику комода, из которого я немного раньше взяла щетку, к разделенной на ячейки плоской коробке с украшениями для волос.

— Мне нравится, — сказал нетленный, поднявшись и разглядывая себя в зеркало. Наряд был цвета блёклого золота, зажимы в волосах — с жёлтыми и алыми камнями. — Хочешь мне что-нибудь сказать? Тоже ничего?

Вереница образов выстроилась сама собой, как в Школе на уроке. Два потока. Сейчас и тогда.

Сейчас: в руке щётка, плащ на плечах, длинный лежит на полу, щекотное ощущение гладких волос на пальцах.

Тогда: парк, прогулка, кабинка «воздушной карусели», я словно зависла в воздухе, смятение, бархатная тьма, паника, тени изнанки, бегство, «Осколки», любопытство, прощание, по… поцелуй.

Стремительный разворот. Блеснули золотые и алые искры в волосах, мелькнули и пропали краешки клыков. Внешне спокойный хищник плавно сократил расстояние.

— Опасное любопытство, Анеле. Слишком много опасного любопытства. Тогда. Сейчас. Ты могла не входить, могла не смотреть, но вошла и смотрела. Слушала. Слышала. Со-звучала со мной эмоционально и физически. Нет, не прячься. — Прохладное серебро поймало мой подбородок, мешая опустить лицо, чтобы скрыть заполыхавшие щеки. — Реакция твоего тела естественна, не стыдись, но не входи сюда, если я тебя не звал. Это не всегда удовольствие. Иди к себе. И… воздержись от прогулок.