Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Лотте принесла мне одну и касалась глянцевых страниц, будто гладила. Книга словно сама собой раскрылась на развороте с изображением каменного древа с островов Фа-Алм.

Лотте была оттуда, из оазиса, который принадлежит нетленному Фа-Лоду. Когда караван почти достиг Навьгорда, на него напали дикие. Она испугалась и плеснула светом, но не сгорела. Повезло. Осталась жива. Но после случившегося потеряла возможность делиться светом с живыми.

— Я должна была попасть в общественный центр, но нетленный выкупил меня у Фа-Лода и сразу отправил в Закатный. Я не была в школе, меня учили здесь.

— Нетленный? Сам? — спросила я, стыдясь и укоряя себя за неуместное собственническое чувство.

— Нет. Приходили наставники. Нетленный редко. Он иногда наблюдал за тем, как проходят уроки. Именно здесь, в этой мнемотеке. Это единственное место, где мне становилось спокойно. Это похоже на мой оазис. Особенно в сумерках, когда солнце встает. Лестницы и цветы, площадки с увитым плющом перилами, террасы, как обрыв над пропастью, а вниз — море. Или облака. Воздух… Здесь есть возможность частично отключить купол над террасой и… Ты же знаешь, что можешь пойти куда-нибудь, а не сидеть в Чертоге?

После этого вопроса сердце словно оборвалось. Я вскочила и бросилась прочь. Промчалась по лестнице и коридорам, забыв, что нужно дышать, забыв, что можно воспользоваться внутренним подъемником… Ворвалась к себе в спальню.

Под подушкой, едва пробиваясь сквозь удары сердца и мое шумное дыхание, тихонько гудело.

— Привет, ясная. Это Мор. Мор Хо-Лайне, — раздалось у меня в руке, едва я пристегнула каплю эмфона. — Пойдешь погулять сегодня?

4

Мор сказал, что будет ждать там же, у фонтанов. И в то же время.

После обеда я оделась, будто собиралась в Школу. Скромное платье. Закрытое. Волосы убирала сама. Вертела на руке ид-браслет, но отключать, как в прошлый раз, не стала. И вышла.

Не коридором, а через балкон на общий уровень и только потом вниз. Взяла мобиль до Торговой галереи, даже зачем-то побродила там по первому уровню. Было неспокойно, словно я сбежала за ограду оазиса после заката.

Всей поддержки у меня было — фигурка из серебра и щиты, которым меня учил…

Сердце пропустило удар. Выровнялось. В ладони с фигуркой стало горячо. Я купила воды со льдом и вышла из галереи.

До фонтанов было около получаса пешком, но до них я не дошла.

— Стрекоза! Откуда знала, что я пойду здесь?

Я хотела поздороваться, но слова застряли. Хо-Лайне был в светло-сером. Длинный, летящий наряд делал его выше и тоньше. Волосы Морион убрал так, будто косу заплел, хотя из его волос даже пучок не собрать. Он выглядел как илфирин и те, кто им близок.

У меня в груди на миг снова стало тихо и гулко.

— Сегодня не будем ходить, — улыбнулся Мор, и внутри забилось как раньше. — Поднимемся за облака?

Он взял меня за запястье чуть выше ид-браслета.

Когда кабинка «воздушной карусели» начинает двигаться, корпус постепенно светлеет и на самом верху делается прозрачным. И все в ней тоже. Появляется ощущение, что ты завис в воздухе. Но это только иллюзия. Иллюзия неба и свободы. Пузырь даже не особенно высоко поднимается. Все дело в крошечных синхронизованных между собой взорках на внутренней поверхности корпуса и установке климатизатора, которая создает ощущение ветра на коже, прохлады и влажной сырости от ползущей под ногами ватной массы.

— Там, над облаками, так? — спросил Морион.

— Почти. Только по-настоящему.

Я придвинулась ближе. Совсем, хотя низкое кресло в форме полумесяца и так не давало особо далеко сесть. Я касалась его бедра своим. Он посмотрел и обнял, чуть сжал пальцами плечо, отпустил. Молчал уютно.

От него было тепло, как от прогоревшего камина. Угли погасли и огня нет, а тепло есть. Дома, в Идир, я любила сидеть рядом с камином.

Как-то раз мне приснилось. Открыв глаза, я не помнила, что именно, сон оставил страх и озноб по взмокшей коже. Я взяла свои стекляшки, зная, что родители спят и не увидят, и села в большой комнате у камина, поближе к еще теплым камням.

Уличная свет-сфера у калитки едва тлела. Все в комнате казалось серым и зыбким: и ковер, и шторы, а камни камина и пепел с углями в нем и так были серыми.

Я рассыпала бусины на ковре и перекатывала их с темного квадратика в светлый то так, то этак, но никак не могла понять, как нужно. Цвета смазывались, я почему-то хорошо различала только красный и его оттенки.

— Ты странная, — сказал брат, тенью появившись рядом. — Что не спишь?

— Мне холодно. И все серое. Кроме красного.

Юрай подошел к камину, присев, повозил в углях короткой толстой кочергой. Вдруг блеснуло. Как бусина. Уголек. Отразился в глазах брата двумя алыми искрами. Мы сидели рядом и держали над ним ладони. Я ниже, Юрай чуть выше моих.

— А теперь? — спросил он.

— Теперь не холодно.

Мне стало тепло не от чудом — теперь я понимала, каким — уцелевшего уголка (сколько там его было?), а от горячего бока брата и его ладоней.

Рука Мориона накрыла сжатую в кулак мою. Отсутствие рисунков на его коже выглядело так же неестественно, как такие же рисунки на нетленном.

— Что с тобой, ясная? Дрожишь, мечешься, как бабочка, попавшая в клетку фонаря. Так и разбиться недолго.

— Светлячок, — поправила я, — светлячков приманивают на свет.

— Всех можно приманить на свет. Что там прячешь? Покажи.

Мне стало… странно. Словно бы Морион попросил раздеться. И не просто раздеться — обнажить душу. Но я все еще думала, а он уже убрал свою ладонь, и моя рука раскрылась сама собой.

— Странная штука.

Он хотел потрогать фигурку и отдернул пальцы, будто его обожгло, на коже на миг мелькнул черный орнамент, проступив сквозь грим, как сетка вен.

— Очень странная, — сказал Мор. — Что это?

— Память. Сказка о серебряных крыльях. То, что осталось.

— Ты вытащила это из огня? Поэтому у тебя похожий след на ладони?

— Он сказал: «От огня будет свет». Они оба так сказали.

— Кто?

— Мой брат и…

Эф-Феррат… Эф-Феррат… Эф-Феррат…

И снова провал, будто земля ушла из-под ног, и я на самом деле зависла в воздухе на дрожащей струне, в лицо бьет ветром и колкими ледяными крупинками снега, который падает вверх, а тишина, что не дает мне дышать, вот-вот прольется, и тогда я услышу…

— Не звони мне больше. Я не приду. Я не принадлежу себе. Никогда не принадлежала. С самого рождения. Понимаешь?

Я отодвинулась, дернула плечом, чтобы стряхнуть его руку, но он обнял теснее, будто завернул в пушистое щекотное покрывало.

— Тише, стрекоза. Не дрожи. Я понимаю.

Мои пальцы и плечи закололо. Отпустило. А щекотное и пушистое свернулось внутри, словно детеныш коши возился там, перебирал лапками, легонько задевая еще мягкими коготками.

— Немного тепла, Анеле. И тьма, чтобы беречь.

— От чего?

— От всего. Думаешь, я не понял, кто ты? Но я тоже знаю эти правила. Пока на тебе нет печати принадлежности...

— Это не важно. С ним это не важно. С печатью или без. — Я все же выпуталась из объятий.

— Почему? — спросил Морион.

— Потому что... Потому что.

— Серьезный аргумент. Я впечатлен. — Дрогнули губы, лукавилась тьма в глазах.

— Ты... Смеешься?

— Да. Потому что! — подразнил Мор. — Ты слишком сосредоточена на себе, стрекоза. Открой глаза пошире, смотри вокруг. Маленькие радости — большая польза. Прогулка, ты рядом, тепленькая и лучится. Тебе, думаю, тоже неплохо, раз все еще сидишь здесь, со мной. Посмотри.

Я посмотрела. Прямо в его бархатную тьму с искрами далеких звезд. Провалиться и пропасть — один миг.

— У меня от твоих глаз озноб, такие красивые, — на этот же миг задержав дыхание, сказал Хо-Лайне.

А я прошептала:

— Он может услышать меня, увидеть... в любой момент, если будет достаточно близко. Стоит ему немного потянуться — я вся на ладони. Я могу прятать себя от него и... не могу. Это как струна. Дрожит. Настолько глубоко, что...