Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

В Закатном не было должности распорядителя, и Эф-Феррат впервые пожалел об этом. Ему лично пришлось разбирать инцидент с появлением Анеле в своей спальне во время питания. И если бы только питание…

Эф-Феррата беспокоило не то, что одна хаэльти видела его во время физической близости с другой, а то что его видела именно Анеле, что именно он почувствовал, когда осознал ее присутствие-со-прикосновением, и что именно ощутил в момент ее физической и эмо-энергетической разрядки. Будто он на самом деле был с ней, а не с Кио и это ее хрупкое нагое тело вздрагивало и плавилось от наслаждения.

Темноволосая Кио с первого момента побуждала в Эф-Феррате влечение. Желание овладеть. Но ее глаза, цвет радужек, а после и выражение наибольшего оскомину восторженного бездумного почитания, вызывали диссонанс. Миниатюрная, гибкая, податливая и пластичная. Жадная до ласк. Эф-Ферату нравился вкус. Крови. Света. Но со-звучие было неполным. Тот же диссонанс, что и при взгляде на нее. Поэтому илфирин всегда просил ее закрывать глаза, либо брал так, чтобы не видеть.

А потом вошла Анеле. Взгляд опрокинул и он услышал аккорд необычайной силы и чистоты, заставивший суть рвануться навстречу, одновременно оставаясь неподвижным. Как маятник, привязанный нитью к жесткой основе. Как колокол, который Эф-Феррат привез из Старого Места и который теперь венчает башню Хэлл, недвижимый, но готовый качнуться, чтобы прозвучать.

Не касание. Тень от него. Блик на ладони. Мотылек, попавший в луч света. Тишина, готовая пролиться в мир. Это… музыка.

Музыка, от которой я…

Дышать…

Не могу…

Неистовo хотелось вобрать в себя, поглотить, растворить, раствориться и вернуть стократно. Хотелось не взять — делиться, как в пустошах, когда она горела в лихорадке, почти не понимала, что происходит, и глаза ее были мутно-синими, как у детенышей хищных тварей. Или после нападения, когда он силой голоса заставил ее дышать вместе с собой. Но тогда делиться пришлось, а сейчас — хотелось.

Распахнутые до предела синие колодцы сияли, как усыпанный далекими звездами предвечерний небесный свод. Перевернутый. И сил отвести взгляд нужна целая бездна.

— Не смотри, — губы едва шевельнулись.

Ей. Себе. Особенно себе.

И потом, в комнате, когда ее руки бессильно упали вниз, открывая больные глаза с иглами мокрых ресниц и щеки в пятнах нервного румянца.

— Не плачь. Это твой свет во мне, твой свет…

. . .

В зеркале напротив медленно таяла в стылом серебре теплая бирюза. Отголоски образов и звука, смешавшись, падали вверх, мерцая пылинками в потоке просеянного сквозь витраж света. Вид-Арен стоял неподвижно, его рука со смычком замерла, оторвавшись от еще резонирующих струн. Когда отзвучало, Эта позволил себе вдох и опустил инструмент.

— Твой свет, — повторил он и посмотрел тишиной на Эф-Феррата.

Сегодня Вид-Арен, вопреки обыкновению, надел не серое, а белое с золотом, и Эф-Феррат, несмотря на приятное послевкусие от воспоминаний, испытывал легкий дискомфорт, когда смотрел на старшего илфирина, стоящего напротив окна и очерченного, как галом, контуром света.

— Ты прежде не играл мне.

— Я и сейчас не играл. Это… вступление. Прелюдия, которую я случайно подслушал на границе ночи и вчерашнего дня.

Эф-Феррат разглядывал скрипку в опущенной руке Эсты, будто раньше ему никогда не доводилось ее видеть.

Черная, глянцевая, словно отлитая из стекла. Эфы сворачивались усами, приподнятые подставкой струны сбегали на гриф и, преодолев порожек, ныряли в завиток. Колки из плоских черных жемчужин мерцали, подмигивали.

Темный футляр, прямоугольный, совсем не похожий на скрипичный, лежал у массивного кресла, установленного так, чтобы на нем пересекались потоки света от трех высоких витражных окон. Розовое нутро футляра было заполнено податливой пористой губкой, принимающей форму скрипки, когда инструмент отправлялся отдыхать.

Скрипка представлялась Эф-Феррату спящей. Иногда ему казалось, что он ощущает дыхание. Но неприятные ассоциации с капсулой Колыбели и процедурой очистки памяти отваживали от вопросов надежнее некуда.

Вид-Арен бережно уложил скрипку и смычок обратно, едва уловимо провел по колкам.

— Она живая, — сказал Эф-Феррат.

Эста кивнул, закрывая футляр и устраиваясь в кресле, которое в шутку именовал престолом Света. Эф-Феррат, когда приходил, садился куда придется, даже на ступеньки рядом с «престолом» или оставался стоять, как сейчас, хотя в этот раз Вид-Арен приготовил для гостя стул, будто готовился или знал наверняка.

— Сколько душ она приняла?

— Достаточно. Достаточно и одной, — улыбнулся Эста. — Тебе ли не знать?

— О чем ты?

— Как твоя рука? — В этом был весь Поющий Тишиной: озадачить вопросом, заставить задуматься, оставить уточнения без ответа и задать новый вопрос, резко сбивающий фокус внимания.

— Все так же, — ответил Эф-Феррат, подавив раздражение.

Эста доподлинно знал, какую реакцию вызывает любопытство или излишнее внимание к физическому изъяny, однако время от времени внимание обращал и любопытничал.

Аномальное, по сравнению с остальными илфирин, количество живого серебра в крови позволяло не чувствовать себя ущербным. Выглядывал как часть древнего доспеха панцирь слишком давно стал неотъемлемой отличительной чертой образа так же, как глухие костюмы Эсты, кричащие перстни и браслеты Фа-Лода, шипы в волосах Драг-Фара или бритая голова Фер-Фаала.

— Когда ты в последний раз смотрел на себя? Подойди.

Эф-Феррат пересек рубеж тени и света на полу, и смотреть на Вид-Арена сразу стало легче. Сел на низкий широкий подоконник, чувствуя затылком и спиной тепло от солнечного потока и прохладу от стекла. Позволил серебру оплыть и втянуться внутрь, под кожу, оголяя бугристую, всю в рубцах кожу, покрывающую деформированные мышцы, упорно не желающие принимать первоначальный вид. Живой металл не впиталcя полностью, отблескивал в неровностях и впадинах, как вода на камнях во время отлива.

Не так и много. Не так и глубоко. Неужели процесс наконец сдвинулся с мертвой точки?

— А говорил, что так же. Что изменилось? — спокойно спросил Вид-Арен.

— Ты знаешь, что.

— Ты улыбаешься, — заметил Эста.

— Возможно. Это... приятно. Ей всегда хотелось касаться именно этой моей руки. С самого начала. Иногда я... — Эф-Феррат пошевелил пальцами.

Зрелище неравномерно подергивающейся кожи и мышц было отталкивающим, но илфирин с маниакальным упрямством продолжал смотреть, запрещая серебру скрыть уродство. Это было как с ин-мемом и передающим обручем, при работе с которыми от гудящих в голове голосов становилось не продохнуть, сознание на миг проваливалось, а к горлу подкатывало тошнотой.

— Я позволял... Позволяю ей больше, чем прочим. И себе с ней.

— Как это чувствовать?

— Хорошо. Мучительно. Сладко. Остро. Горько. — Он помолчал и добавил: — Тепло. Ты только что играл. Ты знаешь.

— Я не играл...

— Да, я тебя прекрасно понял. Но это звучит ровно так же, как я сейчас слышал. Несколько шагов и бесконечность. Вечное ожидание. Мне хочется это прекратить, — добавил Эф-Феррат.

Пальцы дернулись, рука окуталась серебристой дымкой. От плеча вниз, завиваяcь спиралями, разбежались быстрые струйки, и вызывающее раздражение зрелище спряталось под твердеющим и принимающим форму чешуек и пластин живым металлом.

— Ты именно это и сказал. Что хочешь прекратить. Когда сомкнул пальцы на головке последнего оставшегося в павшей Цитадели Ан-Нар существа с пламенем в крови. Потом отступил, наполнил своим живым серебром нанесенные на его кожу знаки сокрытия и следующей ночью увез в Идир. А еще сказал...

— От огня будет свет, — закончил Эф-Феррат, балансируя на грани спокойствия.

— Что ты помнишь о Дне Гнева? — спросил Вид-Арен, и хрупкого равновесия не стало.

По коже пробежала дрожь, нос забило смрадом горящей плоти, крови, кишок и дыма, во рту стало солоно от обцарапавших кожицу губ резко проступивших клыков, серебряные когти оставили на подоконнике глубокие борозды, левое крыло снесло угол оконного откоса, правое, скрежеща, уперлось в витраж.