Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Мор взял мои руки в свои и легонько сжал пальцы. «Я понимаю, — говорили его уставшие, лихорадочно поблескивающие от энергетика глаза, — я понимаю, стрекоза». А я не понимала, почему именно стрекоза. Ну и пусть. У них прозрачные радужные крылья. Целых четыре.

Дом оказался приятным, с зелеными межъярусами. Квартира — небольшой, светлой. Замок меня запомнил, а Хо-Лайне оставил на полке у зеркала двузубую костяную заколку-гребень с совиной головой. У совы были глаза-бусины: опаловая и янтарная. Одна — фальшивая. Мор не сказал, какая. Не сказал, для чего. Он знал, что если илфирин спросит, я отвечу. Любой ответит. А так получалось, что он попросил меня надеть его подарок на праздник в День Гнева, поскольку хотел бы быть в этот день со мной, но не мог.

Третье. Кио вернулась почти одновременно со мной. Мы столкнулись на транспортном уровне. Я вышла из наемного мобиля, а она прибыла в мобиле чертога. Красном. Испугала. А я запоздало подумала, что тоже могла взять мобиль просто так. В Школе нас приучали довольствоваться малым, в Чертоге же было все наоборот.

Мы поднимались на наш уровень вместе. Она впервые молчала рядом со мной, и мне показалось это дурным знаком. Кио была бледна, держалась на упрямстве, и ее волосы пахли так же, как мои. Но последнее вполне могло быть лишь плодом воображения.

Разве Кио, истово верящая в свое превосходство над всеми прочими, кроме илфирин, спустилась бы в Низ, тем более что пришлось бы не в мобиле лететь, а спускасться на подъемнике. Она запертых дверей не могла выносить долго, не говоря уже о кабине, полной тесно стоящих друг к другу людей.

Только илфирин могли использовать личные мобили для перемещения между Небом, Центром и Низом. Для других этот способ был невозможен.

И четвертое. Эф-Феррат тоже вернулся. Он вошел в общую гостиную, источая ледяное спокойствие, и сообщил, что не желает видеть сегодня ни одну из нас. У меня за ребрами ударило и сжалось, потому что он смотрел на меня. Почти как Морион, когда мы встретились в парке. Будто падал.

Это было так пронзительно, что я отвела взгляд.

Бесполезно. Он продолжал смотреть из отражения колючими звездами глаз, а я услышала это, словно мириады стеклянных подвесок, ударившись, вскрикнули и замолчали. Тогда я потянулась и коснулась окна там, где отражалась ладонь, закованная в серебро. Чтобы удержать.

Он дернул рукой, отбрасывая за спину длинную полу накидки, резко развернулся и вышел. А я продолжала сидеть в своем углу на подушках, дышать на стекло и водить пальцем по запотевшему, рисуя ломкими линиями то крыло, на которое были похожи взметнувшиеся волосы нетленного, то зубчатый горизонт позади Идира с двумя пиками, острыми и длинными, как зубья костяного гребня с совиной головой, то странный цветок на коротком кривом стебле, вросшем в раму окна.

Не слышала, как все ушли. Светсферы гасли, превращаясь в мерцающие огни, мало отличимые от усеивающих небо. Ночь за стеклом становилась ярче и вползала мне в сердце тишиной, царапалась колкими звездами.

Когда тишина заполнила меня, я встала. Осторожно, чтобы не пролить. Поднялась к себе. Душ — три минуты. Постель. Подушка. Бархатная ткань плаща.

Синие искры тьмы снаружи, прохладный гладкий шелк внутри и «дыши» едва слышно. Себе и кому-то еще. Тому, кто услышит.

Я закрыла глаза.

Я продолжала протягивать руку в тишину.

Бывает, что крыльев недостаточно. Бывает, что нужна рука.

Я перестала спускаться в общую гостиную к закату. Смотрела на него из своих окон, часто выходила на балкон, хотя все еще немного боялась. Но от этого вид солнца, тонущего в море раскрашенных в оттенки алого облаков, казался ярче. Мой мир снова стал мал. Сузился до комнат моей капсулы. Иногда он расширялся до размеров мнемотеки или сжижался, ограниченный стенками-сотами кабины внешнего подъемника. Рассвет оттуда мне нравился больше всего. Внешне одинаково прозрачные ячейки перегородки по-разному преломляли свет, и он дробился на оттенки.

«...Каждая из нас словно кусочек витража, мозаика, которую он собирает. Может этот витраж он сам, может кто-то, кого он помнит только эмоциями.»

Лотте иногда приходила. Садилась рядом и чуть позади, клала голову мне на плечо и гладила по спине, как когда-то необоразимо давно мама, когда мне было не уснуть. От ее ладони становилось спокойнее, и бездна отступала.

Так я чувствовала присутствие Эф-Феррата.

Не помогали ни щиты, ни разделение сознания на потоки, хотя я всё делала правильно, идеально. Нить связи между нами, та самая, которую я когда-то, тоже невообразимо давно, едва удерживала, пустила корни так глубоко, что я могла без труда сказать, в какой точке Чертога находится нетленный.

Мы были как световые тени от сфер разного спектра, накладывающиеся одна на другую и при смешении дающие это — обжигающее, острое, невыносимое... ожидание. Белое на белом. Застывший звук, оборванная мелодия. Ритм, вибрация. Тишина. Целая бездна тишины с ароматом снега и цветов.

Эф-Феррат... Эф-Феррат... Что заставляет сиять… тебя?

«Твой свет. Это твой свет во мне.»

Эф-Феррат... Мой свет и… радуги, играющие в звенящих подвесках — Хо-Лайне. Глаза больные, уставшие, бархатная бездна с искрами синих звезд. Губы со вкусом лимонной воды и карамели. Костяной гребень-сова с тускловатыми бусинами. Янтарная, опаловая.

Одна из них фальшивая, одна настоящая. Или обе?

«Просто немного тепла.»

Как от его поцелуя перед тем, как мы простились. Будто это тоже был такой способ, чтобы запомнить, оставить что-то в квартире, словно в ней живут.

Как от руки Лотте на моей спине, где у меня в видении были голые птенчиковые крылья, которым холодно и которые дрожат, а Лотте своей ладошкой прячет их, потому что знает всё о страхе и о моей не-зависимости знает тоже.

В мнемотеке я редко оказывалась одна. Если там не было Лотте, была книга, которую она мне показала.

Я больше не резала пальцев о края — видимо, хватило той первой, малой жертвы. Я приноровилась к древнему начертанию символов, слова больше не казались мне бессмыслицей, хотя я по-прежнему с трудом разбирала их, если не активировала звукообраз.

— Жила-была девушка, красивая, как звезда. Она была так красива, что проезжавший мимо юноша-эльве попросил ее стать его невестой. Многие ей завидовали, а теперь еще больше озлобились. Сговорились и оболгали ее. Будто не лечит она своими травами, а морочит, обманутые души скармливает древнему чудовищу, запертому под землей, и что жениху своему не верна.

Я возила пальцем по строке, шептала вслед за вирту-голосом, и мне слышалось эхо другого голоса, хрипловатого, как скрипят старые ветки, и чудился чей-то взгляд, диковатый и мрачный, как умеют смотреть только ворны.

— Девушку обвинили и осудили, замуровав в высокой башне. Все от нее отвернулись, даже жених-эльве. Когда он уходил последним, она так кричала с верхушки своего узилища, что сорвала свой чудесный голос, он стал хриплым и пугал случайных путников. Каждый день она плакала, а каждую ночь смотрела на луну, свет которой был похож на серебряные волосы предавшего любимого, потому что больше не на кого было смотреть. Так и жила, пока не почернела от горя и не умерла от тоски. Когда тело ее истлело, привязанная к нему душа стала свободна, отрастила черные крылья, когти и клюв, сделавшись ворной, и улетела в небо.

— Теперь каждой весной, едва только взойдет первая круглая луна, она хриплым сорванным голосом зовет свою любовь, — добавился к существующим голосам голоса Лотте. — Прямо как ты, когда встречаешь солнце на полу в кабине подъемника, будто боишься, что если не будешь встречать, новый день не настанет. Идем. Сегодня ты вместе со мной кормишь Закатный. Без этого точно нового дня может не настать.

— Новый день может не настать, если мы не отдадим себя башне Хэлл в День Гнева, — возразила я, повышаясь.

— Ты уже выбрала, в чем пойдешь?

— Да. Кио великодушно принесла мне каталог, — пошутила я, улыбаясь. Лотте шла чуть впереди и отвлеклась, чтобы вызвать подъемник, потому не видела, как похожа была эта моя улыбка на фальшивые улыбки Кио.