Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

Глава 6

Мы с мамой сидим по разные стороны унылой камеры в одной из малых башен, разбросанных по Вингуарду. Она не часть Стены; здесь несут службу те Рыцари Милосердия, что не прошли испытания для охраны бастионов, и оказывают помощь в центре города, когда приземляется дракон — как сегодня вечером. А ещё это место для содержания пленников, пока их не осудит Крид за нарушение законов Вингуарда — тоже как сегодня вечером.

Я ерзаю. Кандалы, впивающиеся в запястья, причиняют дискомфорт, но табурет — вот что сейчас является сущим наказанием. Каменный пол и тот был бы мягче.

Единственное, что бесит меня ещё сильнее, сидит прямо напротив… Как только эта мысль проносится в голове, я смотрю в угол комнаты, ругая себя. Жизнь мамы была несладкой. И она хочет как лучше, я знаю.

Я тяжело вздыхаю. По крайней мере, никто не обнаружил баночку с пылью Скверны в моем кармане. Мариус «избавил Возрождённую Валору от унизительного обыска». Хоть что-то пошло не наперекосяк после случая на Стене.

— Прости, — бормочет мама.

— Всё нормально. — На самом деле нет. — Я знаю, почему ты это сделала.

— Это так тяжело, Изола — быть в шаге от прорыва и при этом знать, что у тебя кончается время. — Она наклоняет голову и прислоняется затылком к стене, глядя в потолок. — Надеюсь, ты никогда не почувствуешь ничего подобного.

— Я знаю, каково это — когда время на исходе, — шепчу я.

Судьба была жестока, заставив дракона напасть на меня в двенадцать лет. Достаточно рано, чтобы навсегда изменить мою жизнь. И достаточно поздно, чтобы я помнила, какой была жизнь до того, как мои глаза стали золотыми, а Крид провозгласил меня Возрождённой Валорой — легендарной Истребительницей драконов, которой суждено убить Древнего дракона и восстановить баланс в мире.

На бумаге это звучит очень поэтично. В историях всегда так — будто они пытаются компенсировать то, насколько грязным, уродливым и сложным является реальный мир.

— О чём ты? — Мама всё внимание обращает на меня. Она услышала, сколько горечи было в моих словах.

— Я… — Я годами чувствую себя проклятой. Проклята ли я? Я не могу спросить её сейчас. Возрождённую Валору и её мать ведут на допрос? Будь я одним из Рыцарей Милосердия, стоящих на страже по ту сторону двери, я бы приклеилась к ней ухом. — Трибунал завтра.

У резных статуй рыцарей, украшающих шпили Главной часовни Милосердия, больше движения, чем у мамы при упоминании Трибунала. — Не надо…

— Не волнуйся. Я не дрогну, — поспешно и громко перебиваю я её, впиваясь в неё взглядом и кивая в сторону двери.

Она спохватывается, и в её глазах вспыхивает искра ярости, которая превращается в настоящий пожар, когда дверь внезапно распахивается, являя викария Дариуса.

Как раз вовремя.

Викарий не идет — он властно плывёт. В два длинных шага его жилистая, возвышающаяся над всеми фигура оказывается между нами; он смотрит сверху вниз со своего острого, как кинжал, носа — на меня с осуждением, на маму с неприкрытым отвращением. Его тщательно подстриженные усы дергаются в хмурой гримасе, когда его глаза — один голубой, другой золочёный — оглядывают меня с разочарованием.

Как и ожидалось, следом заходит Лукан и прислоняется к углу слева от двери, подальше от меня. Могу поспорить, сразу после того, как я его обвела, он пошёл к викарию. Вероятно, они были уже на полпути сюда, когда Рыцари Милосердия нашли их, чтобы сообщить о нашей поимке.

Я не должна удивляться, но всё же удивляюсь, когда входит ещё один человек: отец. Он всё ещё в своей робе цвета драконьей крови — облачении старшего курата Крида. Интересно, в какой официальной роли он выступал во время нападения дракона, потому что круги под его глазами темнее обычного. В его темно-коричневых волосах прибавилось седины. Он часто по нескольку дней напролёт засиживается в лаборатории до глубокой ночи. Но сейчас это что-то другое… больше, чем просто физическое истощение, будто что-то давит ему на душу.

— Не желаете ли объясниться? — спрашивает викарий нас обеих, как только дверь закрывается. Но его внимание сосредоточено исключительно на мне.

— Я просто…

— Она присматривала за мной, — поспешно говорю я. Любое оправдание, которое придумает мама, не будет таким убедительным, как моё. Я бросаю взгляд в её сторону, пытаясь одними глазами сказать: «Позволь мне защитить тебя». Возможно, я и не настоящая Возрождённая Валора, но пока викарий так думает, я буду использовать это как щит для тех, кого люблю. И я точно знаю, что викарий хочет услышать. — Когда дракон приземлился, я почувствовала зов — почти как прилив Эфиросвета, — и мне пришлось броситься в атаку.

Глаза викария загораются. Никто другой бы этого не заметил. Но мне это напоминает то, как дракон смотрит на свою добычу. С жадной жестокостью. — И что же этот прилив Эфиросвета теперь?

— Он угас, когда дракон погиб и угроза миновала. — Не звучат ли мои слова слишком уж заученно? Я прокручивала их в голове с тех пор, как Мариус пригнал нас сюда.

Он прищелкивает языком. — Жаль. Но у тебя будет время в Трибунале, а после — в Милосердии, чтобы отточить свои навыки нашей великой возрождённой истребительницы. Уверен, скоро они к тебе вернутся.

Он говорит так, будто не пытался выжать силу из моих костей каждый божий день в течение шести лет во время наших зачастую жестоких тренировок.

Я протягиваю руки, когда он приближается с тяжелым ключом в руке. Когда кандалы открываются, я спрашиваю: — Моя мама?

На секунду возникает заминка, и мне кажется, что он сейчас откажет. В Вингуарде нарушителей закона долго не держат. Если их признают виновными, их приговаривают к работам в каменоломнях Андеркраста — добывать камень для ремонта Стены. Или казнят.

И я знаю, что именно викарий выбрал бы для неё.

Но в итоге он поворачивается к ней и тоже отпирает её кандалы.

— В будущем ваша забота будет излишней. Наша спасительница обладает достаточными навыками, чтобы обеспечить свою безопасность. Или же Крид и наши Рыцари Милосердия защитят её. Можете спать спокойно, — говорит он ей зловеще тихим голосом.

Но на самом деле он имеет в виду: «Держись, черт возьми, подальше от любимого символа Крида, еретичка; ты жива только потому, что убийство матери Возрождённой Валоры выглядело бы скверно».

Мои руки на долю секунды сжимаются в кулаки. Но как только это происходит, я чувствую на себе чей-то взгляд. Мой взор встречается с взглядом Лукана. Он ничего не упустил.

«И об этом тоже настучишь?» — спрашиваю я его взглядом.

Если Лукан и понял вопрос, он не отвечает.

Я направляюсь к двери, бросая взгляд на отца, когда прохожу мимо. Его усталое выражение лица не меняется. Он не делает ни шага навстречу для объятия. Но его глаза полны тревоги и сострадания… по крайней мере, ко мне. Маме он не выказывает ничего.

С возрастом это стало легче принимать, но я всё ещё с трудом понимаю, как он мог любить маму двадцать лет, а потом стать для неё чужим. Я знаю, какой у неё непростой характер. Но он ведь тоже это знал, когда делал ей предложение и дарил кольцо ручной работы с выгравированным сигилом, значение которого мама до сих пор хранит в тайне.

Дождь утих, когда мы вышли из башни на небольшую площадь. Луна в небе точно коготь; её слабый свет поблескивает на мокром, тёмном городе. Уже так поздно, что уличные фонари погашены, а ставни затворены, чтобы не привлекать драконов.

Не то чтобы это помогало… Драконы нападают, когда им вздумается. И с каждым годом всё чаще.

— Я попрощаюсь с мамой, — объявляю я отцу и Лукану; в моих словах сквозит вызов. Возможно, это потому, что викарий остался в башне поговорить с Рыцарями Милосердия. Уверена, он угрожает им, чтобы они не вздумали распускать слухи о драгоценной Возрождённой Валоре Крида. Одна мысль об этом добавляет моему голосу резкости. — Я быстро.

Никто из них не останавливает меня, когда я пересекаю площадь и иду туда, где на углу улицы, ведущей к её дому, ждёт мама.