Тревожа мертвых (ЛП) - Армстронг Келли

— Пойдем на верхний этаж, — сказала я, пожалуй, слишком бодро. — Хочу показать, где была моя комната.

— Думаю, нам стоит пойти туда, где ты что-то слышала, — предложил папа.

Я поморщилась.

— Это воображение. Всё из-за Алисы. Она вечно носится как угорелая. Айла купила ей мягкие туфли, но, клянусь, они всё равно гулко топают, прямо как мои ковбойские сапоги. Помните их?

— Мы идем на следующий этаж, — отрезала мама и направилась к лестнице прежде, чем я успела её остановить.

Пока мы поднимались, я продолжала болтать тоном экскурсовода, стараясь говорить как можно больше:

— Это просто уровень со спальнями. Сначала комната Дункана, напротив, через холл — комната Айлы, а дальше по коридору — еще две поменьше. Думаю, они занимают те, что были комнатами родителей, а остальные предназначались для детей.

Я вышла в холл, указывая сначала налево:

— Это комната Дункана, а…

Бежевая краска на стенах словно поплыла, за ней проступили золотистые дамастовые обои. Я тряхнула головой, и обои исчезли.

— Мэллори? — позвала мама.

— Здесь что, всё покрашено в этот тошнотворный «бежевый от застройщика»? — спросила я, стараясь унять дрожь, и толкнула дверь в комнату Грея. — И…

У камина стоял письменный стол; бумаги и книги Грея были разбросаны повсюду, сползая на пол.

Я с силой захлопнула дверь, сердце колотилось как сумасшедшее, но образ остался выжженным на сетчатке.

Когда я подняла взгляд, свет замерцал. Газовый рожок в латунном креплении на стене.

— Мэл? — теперь это был папа, его рука сжала мой локоть. — Расскажи нам, что ты видишь.

Я покачала головой.

— Пожалуйста, Мэллори, — понизил он голос.

Я помедлила. А затем выложила всё. Рассказала, что видела комнату Грея, что здесь, в холле, горят газовые рожки, а под бежевой краской мерцают обои.

Шум в комнате дальше по коридору заставил меня подпрыгнуть.

— Мэллори? — спросила мама.

Я не ответила. Я просто пошла вперед. Послышался скрежет и звон, будто кто-то поднимал что-то упавшее. А затем голос. Низкий рокот голоса, от которого по коже побежали мурашки.

Голос Грея.

Я шла как в трансе. Пальцы сомкнулись на ручке двери одной из гостевых комнат. Той самой, в которой я очнулась шесть месяцев назад. Под пальцами ручка ощущалась гладкой и современной, но когда я посмотрела вниз — это была старинная латунь с ключом в скважине.

Я толкнула дверь. Внутри царил полумрак. Ни ламп, ни свечей. Только одно окно, за которым угасал свет. Белые хлопья бились в стекло и медленно сползали вниз.

— Снег идет, — прошептала я. — Идет снег.

Я вошла внутрь, завороженная снегопадом. Сделала три шага, и глубокий вздох заставил меня обернуться. Там стояла кровать. Та самая кровать, в которой я очнулась… и в ней лежала я.

То есть в ней лежала Катриона, натянув простыню до самого подбородка. Бледная, она лежала прямо на спине. Сквозь ткань было видно, что её руки сложены на животе, словно её уже подготовили к погребению. И только едва заметное движение грудной клетки говорило о том, что она жива.

Рядом с ней в полумраке просто сидит Грей и смотрит на неё. Смотрит на меня.

Я могла бы убедить себя, что вижу сцену из прошлого мая. Но я знаю, что это не так. Грей заходил проведывать Катриону, но он бы не стал вот так сидеть с ней. И тогда не было снега.

Грей шевельнулся, поджимая свои длинные ноги, и провел рукой по волосам.

— Дункан, — позвала я, не в силах сдержаться.

Я повторила его имя, делая шаг к нему, и он резко вскинул голову. Он всмотрелся в мою сторону, будто что-то услышал, но его взгляд не мог на мне сфокусироваться.

Мама положила руку мне на предплечье, заставив подпрыгнуть.

— Что ты видишь? — прошептала она.

— Себя. Катриону. Ну, то есть меня. В постели. На улице идет снег, уже темнеет, а Дункан сидит рядом с кроватью.

— Значит, мама была права, — вздохнула она. — Как всегда.

Я оглянулась. Папа тоже зашел в комнату и осматривался. Когда я смотрела на них, я видела то же, что и они — обычную гостевую спальню. Но стоило мне отвести взгляд, как «та» комната возвращалась.

— Ты видишь сквозь завесу, — пробормотал папа. — Прямо как Нэн и предсказывала. В этом и был ключ. Оказаться в том же месте, где ты находишься «там».

Я не знала, что на это сказать. Мысли путались. Я просто смотрела на Грея. Я думала, что потеряла его навсегда, а теперь он здесь, протяни руку. И в то же время — нет. Между нами лежат сто пятьдесят лет, непреодолимая пропасть.

— Ты говорила, что в твоей комнате есть шатающаяся половица, — вдруг сказала мама.

Я вздрогнула от резкой смены темы.

— Что?

— Ты упоминала про половицу. Тебе нужно прятать под неё письма, а мы будем снимать этот дом и проверять тайник. Но всё равно давай объявления в газетах, на всякий случай.

Я уставилась на неё. Она была спокойна. Слишком спокойна, словно отправляла меня в летний лагерь и напоминала не забывать писать имейлы и присылать открытки.

— Я… я не могу просто так… — Я снова посмотрела на Грея.

— О, я думаю, ты сможешь, Мэллори. — Она поцеловала меня в щеку. — Я думаю, ты способна на всё, что задумаешь. — Она выпрямилась. — Так где твоя комната и эта половица?

— Я пока…

Её рука на моем плече остановила меня.

— Ты никуда не пойдешь, на всякий случай. Просто скажи, где искать доску.

Я объяснила. Папа прошептал, что скоро вернется. Через пару минут он зашел обратно с улыбкой, которая выглядела немного натянутой.

— Наверху мало что изменилось, — сказал он. — Та спальня сейчас пустует. Полы перестелили, но та самая доска всё еще шатается. Почти так, будто ей положено шататься.

— Ну что ж, — мама расправила плечи. — Пора проверить, сработает ли это.

— Как? — выдохнула я. — Я не могу просто… Это же не дверь, в которую можно войти.

— Нет? Ну, попытка — не пытка.

Когда меня накрыла волна паники, именно папа притянул меня к себе и обнял.

— У тебя всё получится, милая, — сказал он. — Мы справимся.

Я открыла рот, чтобы возразить. Но он был прав. Они справятся без меня. Они вырастили меня и выпустили в мир еще десять лет назад. Мы можем жить в часе езды друг от друга, но это не значит, что мы видимся каждый день или даже каждую неделю. Как бы близки мы ни были, сейчас эта близость больше живет в наших сердцах и мыслях. Есть звонки, есть эсэмэски, но я живу своей жизнью, а они — своей. Я больше не являюсь той жизненно важной частью их будней, какой была, когда мы жили под одной крышей.

Они есть друг у друга, и с ними всё будет в порядке.

Значит, они правы? Пришло время мне следовать за своей мечтой? Мне казалось, я занималась этим с тех пор, как уехала из дома, но на самом деле я не за мечтами гналась. Я преследовала цели.

Чего я хочу на самом деле?

Всего. Я хочу ту чертову магическую дверь, чтобы приходить и уходить, когда вздумается. Жить в викторианской Шотландии 1869 года и всё равно иметь возможность навещать родителей, а если там что-то не срастется — вернуться домой.

Я хочу страховочную сетку, но этот вариант не предусмотрен.

Так останусь ли я там, где безопасно? Или всё-таки прыгну, зная, что оставляю здесь часть себя?

— Ты этого хочешь, — сказала мама, взяв мое лицо в ладони и заглядывая мне в глаза. — И не смей притворяться, что это не так. Ты этого хочешь, и мы хотим, чтобы ты это получила.

Я бросилась к ней в объятия. Они оба обнимали меня, и мы стояли так какое-то время — совсем как у постели Нэн. Если я перейду — сейчас или когда-либо еще — я могу никогда больше их не увидеть, а мне так много нужно им сказать.

Я говорила, как сильно их люблю и как мне будет больно. Они говорили, как гордятся мной, как рады, что я нашла свое место в мире, как сильно будут скучать и как будут ждать весточек.

Мама, будучи мамой, не забыла и о практической стороне. Они предполагают, что я снова впаду в кому, и обещают позаботиться о моем теле, ведь кто знает, что случится, если «отключить питание», хотя вслух она этого, конечно, не произнесла. Они сами объяснят в моем отделе и друзьям, что произошло — то есть, что я снова впала в кому, а не правду.