Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Жрец пнул ногой по руке, и та рассыпалась осколками черного стекла. Дар и тьма старательно принялись выплетать конечность обратно, а толку? Новый удар по колену лишил возможности встать.

— Не пытайся, — шипел жрец, набросив еще один виток поводка на шею, прижимая голову Мора вниз, к прорастающему в ничто свежему срезу. — Твой темный клинок не поможет. Пса от поводка может избавить только хозяин, а пес лишь выдрать по живому ценой всего.

Нога Унгола опустилась на голень, придавила. Плоть некроформы похрустывала и проседала, крошась. Под микросрезом, образовавшимся перед самим носом Мориона, чуть выглядывая, мигнул алым, затем золотым, вечный знакомец — черный нож с кольцом в рукояти, исправно преследующий, стоило Мору оказаться на изнанке.

— Не сопротивляйся, Хо-Лайне. Будешь вести себя смирно, и я позволю тебе посмотреть, как она будет стонать под мной и просить еще.

Жрец вздернул Мора за поводок вверх, распался дымом и влез внутрь. Шевельнулся, примериваясь к подчиненной сути, как к новому костюму. Выпростав свою руку из плеча рядом с еще не восстановившейся рукой Мориона и с удивлением посмотрел на клинок из мертвого железа, который оказался в этой недоруке.

Мертвое железо стремительно врезалось в плоть, рассекая стягивающие горло нити поводка, и вонзаясь глубже.

Унгол дернулся обратно, но крошащаяся осколками суть Хо-Лайне вместо того, чтобы распасться окончательно, принялась прорастать аметистовыми иглами, мешая сути жреца покинуть ставшую ловушкой оболочку.

Рука судорожно дернулась еще раз, вгоняя клинок вместе с гардой.

Шаг, и блеснувший серебром срез поглотил обе души, заключенные в аметистовый монолит.

…

Был момент, когда Мор выпал. Видел сразу и грань, и реальность.

За гранью он слышал голос Унгола, говорящий о том, что освободиться можно, только вырвав по-живому, смотрел на клинок, преследовавший с первого шага на изнанку.

В реальности же Морион, как и собирался, поднимал с пола костяной гребень матери, которым заколол себя Ярр Хо-Лайне. И когда жрец сказал, что именно планирует сделать со звездочкой, выбор был очевиден.

«По-живому, так по-живому».

Так что едва Унгол влез в его суть, Мор воткнул костяные зубья в горло. Наискось, чтобы попали в мозг. Вбивал и вбивал, пока…

— Хо-Лайне… Хо-Лайне… — ворковал женский голос, похожий на множество просвеченных солнцем хрустальных колокольчиков, которыми играет ветер. — Ты такой сладенький. Сладенький малыш. Как карамелька, так и хочется надкусить.

Потом тишина. Пела. А кто-то в такт считал на арх-речи, старательно проговаривая: «Минá, аттá, нeлдá, kāнта, лемпā, энквā, остó, тóлто, нертēз...» Пусть бы досчитал, но даже если нет, все равно. Он свое дело сделал.

Живи, золотая…

6

У меня под рубашкой не только кололось, но и царапалось. Уходя из убежища, я спрятала за пазухой перо, повязав его за хвостик на выдернутую из покрывала тесемку хитрым узлом, подсмотренным на древней пластине с гербом. Теперь там болтался еще и гребень, у которого на тыльной стороне нашлось ушко. Непонятно, зачем ушко на гребне, но пригодилось.

Нельзя было оставлять сову торчать зубьями в горле Мориона.

«Ему так дышать нечем», — подумала я и вытащила.

Потом закрыла ясные глаза. Очень красивые. И поцеловала в прохладные, еще мягкие губы. У поцелуя был вкус железа, карамели и горькой лимонной цедры. Я не плакала — так мне было больно.

Последнее, что я сделала, — вложила ему в руку эм-мемор с голосом-колокольчиком, а гранат с тишиной взяла себе. Да, был гребень на память, но той тишины, что появилось во мне вместо бархатной тьмы с синими искрами, было недостаточно. Не хватало малости. Последней капли. Этой. Наверное.

Я спустилась. Нашла свободный мобиль на стоянке и попросила отвезти на шестой. Долго и путано объясняла, куда именно. Понятия не имею, как замотанный водитель меня понял, но высадил именно там, где нужно. Там, где мы встретились с Морионом.

Оставила мужчине большую часть мигов, спросила, где платфорд подъемника, и пошла пешком.

Тишина шла вместе со мной, обнимала за плечи горячими руками, дышала в шею, шептала в волосы про занудных стрекоз и, разматываясь радужными нитями памяти, мерцала в стеклах, отбивалась бликами в плафонах и вывесках.

Долго. Как тогда.

Платформа.

Я поднималась по ступенькам. Было капельку холодно. Еще и снег пошел. Редкий, крупный. Серый почему-то. Быстро таял, но все равно красиво.

Казалось, что на меня смотрят, и от этого взгляда на спине, где полагалось бы быть воображаемым крыльям, две оплавленные дыры, и будто шептал кто: «Обернись! Обернись!».

Обернулась, только когда миновала последнюю ступеньку. Внизу стояла та девчонка из бара. Странный взгляд. Это что? Удивление? Жалость?

Над головой вдруг, что на шестом было равнозначно чуду, прояснилось, и в длинную вертикальную прореху проглянула умирающая луна. Поднималась вверх, точно как я на ступеньки платформы. Потому что так надо. Мигнула блеклым ликом и снова спряталась. Наверное, чтобы не мешать тишине. А тишина только и ждала. Ведь платформа была та самая.

— Мор, — шуршала и немного звенела тишина. — Морион. Это мое имя. Мор Хо-Лайнё... Эмфон есть? Дашь свой код?. Красивая... А твое? Имя? Как?

— Я... Анеле Ренат из оазиса Идир, — шевельнула губами я. — Я...

— Эй, светлячок!

Внизу лестницы уже не было девчонки. Там стояли трое грязноватых развязных парня, одетых в черную кожу и грубую обувь. Они были в «Осколках». Одного, светловолосого, с большими некрасивыми губами, я видела рядом с Унголом дважды.

— Проводить? — это как раз он сказал.

Платформа была пуста. Они поднимались не особенно торопясь.

— Разве что подождать кабину, пока не придет, — крикнула в ответ.

Труба подъемника уже характерно гудела, но еще нужно было время, чтобы открылись обе двери, когда кабина остановится. Эти трое поднимутся раньше. Я это знала. Они это знали. Поэтому я стояла и смотрела на них. Отсюда до узкой крутой технической лестницы, ведущей под платформу, было ближе, чем если бежать от входа в подъемник.

— Он тебя по приказу Унгола окучивал, — не сдержался светловолосый, — гулять водил везде, чтоб ты разницу видела между там и здесь, помочь захотела, ну и Хо-Лайне заодно. Захотела. — Они кучей загоготали. — Только куратор ему тебя, — нижник отпопырил два пальца, дернул ими в воздухе вверх-вниз, — трогать запретил, пока ты не сделаешь, что нужно. Только потом. А он взял и тебя в сферы Унголу проиграл.

Блондин остановился в трех шагах от меня, самоуверенный, сильный... зверь.

— Хо-Лайне проиграл тебя Унголу, — повторил он. — Будет лучше, если пойдешь по-хорошему.

Он говорил что-то еще, а у меня немело в груди. Тишина, которая только что шептала и обнимала, теперь давила камнем.

Когда в тебе столько тяжелой тишины, стоять тяжело, не то что бежать, но я развела руки, растягивая между ними гроздь свет-еф, швырнула в рванувших ко мне нижников и бросилась в сторону.

Скатилась по лестнице под платформу, обдирая ладони о поржавевшие перила, и спрыгнула. Было слишком высоко, ноги словно обожгло, но я рискнула пробормотать ключ-фразу для малого цикла восстановления, запирая боль, и побежала прочь. Собиралась объехать платформу задворками, затаиться и подождать следующую кабину.

Заблудилась.

Здесь было темно, но мне чудились шаги позади. Я спряталась за какими-то гудящими ящиками, наплевав, что в соседней щели кто-то возится. Я не знала, что делать, куда идти.

В стороне закричали, потом стихло.

Снова какой-то шум.

Паника подступала, мешая думать, путая мысли. Я пыталась успокоиться и сбивалась. Забывала ключ-фразы, будто первогодка. В конце концов замерла и уставилась в темноту.

Мигнуло. Пошло волной, очертив фасеты, и рассыпалось синими искрами.

“Рядом с башней Хэлль. Вон она”, — подсказала придавленная тяжестью вины тишина.

— Рядом с башней Хэлль, — повторила я.