Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Впереди между углами строений снова мигнуло.

Спустя четверть часа я, чудом не переломав ноги и не влетев в открытый люк, выбралась из подворотен на улицу. Я вся перепачкалась непонятно в чем, но лишь больше стала похожа на тех, кто тут живет. На меня никто внимания не обращал. Я просто пошла к башне, стараясь не слишком шарахаться от прохожих.

Думала, сколько правды было в словах нижника? Вспоминала грубые шутки и то, что он остался, а потом не пришел, встречи у фонтана, глаза лучистые в искрах и больные, тусклые, еще поцелуи, и как он прятал меня, как оберегал…

Разве можно лгать так?

— На что похожа тьма?

— На тебя самого. Всегда только на тебя... И когда к ней обращаешься, Она отвечает голосом самого близкого, которого нет. Голосом того, кому не соврешь, несмотря ни на что.

— Чьим голосом она говорит с тобой?

— Голосом матери. И твоим.

Я сунула руку в карман, сжала красную бусину в кулаке, и в меня полилась тишина. Громада башни Хэлль нависала, впереди было ограждение с энергосетью. За ней — пустое пространство.

Я не знала, есть ли в башне входы с уровней Низа, но кто-то же должен обслуживать излучатели снаружи? Или... Стоять и кричать, пока мой крик не долетит до Неба и нетленный Вид-Арен не услышит меня? Он — Поющий Тишиной, а у меня ее столько, что стоит тяжело, не то что услышать...

Что это?

— Не высовывайся, Физ, не спугни, — донеслось до меня.

— Далеко забралась, мелкая сучка... — отозвался первому другой голос.

— У меня до сих пор пятна в глазах от ее фокусов. Чем это она так?

— Радуйся, Дир, тебя вне плана осияли. В глазах пятна, зато парша на роже прошла, ты другой раз задом подставься, вообще красавцем станешь, ыгыг... — заговорил третий.

— Тихо, сказал. Физ, я просил Унголу набрать. Набрал?

— Набрал, только не отвечает. Я уже палец стёр, набирая.

— Так если его нет, кому мы эту мельду тогда ловим? Кто нам мигов отсыплет?

— Я-а, — пропел знакомый до озноба голос. — Фас, песики.

Думать стало некогда. Я представила, что на мне плащ, в котором я шла сквозь световые лучи в комнате, когда хотела посидеть в темноте, и проломила энергосеть перед башней. Надо мной полыхнуло заревом, я бежала что есть сил, ускоряя себя даром, зная, что потом тело отомстит за чрезмерную нагрузку, но это потом.

Затем снова вспыхнуло, меня оглушило звуком взвизгнувшей и умолкшей аварийной сирены, резко стало темно, а впереди, в оглушающей тишине, щелкнуло и, скрипнув, приоткрылось.

Я с размаху ударилась в грудь вышедшего из темного нутра... кого-то.

— Коза...

— Ма... Ма... Мастер Пехт... — я повисла на нем, цепляясь за отвороты плаща из грубой кожи, потому что колени начали превращаться в желе.

— А ну соберись! — прикрикнул Пехт, встряхнул меня, коротко посмотрел сквозь щель закрывающейся двери, дернул у себя с груди, с ленты, кусок магпласта с чипом, всучил и, мерцая зеленью глаз, вколачивал в меня слова, будто гвозди забивал. — Вверх по лестнице два пролета, подъемник, открыть, войти, закрыть, ключ-карту в щель на панели слева от входа, и считай перекрытия. Девять. Поняла? Едва девятый покажется, жми на стоп, красная полоса над щелью замка. Достать карту, выйти. Направо, один пролет. Ключ-карту в щель. Технический выход. Центр, Восточный-2. Поняла? Запомнила? Девятый. Не пропусти, в другом месте ключ не сработает. Бегом, ну!

Зеленоватый светляк унёсся, указывая путь к лестнице, и я снова побежала. Два пролета. Клеть подъемника. Открыть, войти, закрыть. Ржавый, скрипит. Карту с обрывком ленты на конце в щель.

Я считаю. С каждым счетом я поднимаюсь выше, и тишины становится больше.

Клеть ползет. У нее свой ритм. Считаю на арх-речи, чтобы совпадать, старательно проговаривая: “Минэ, аттá, нелдз, ка́нта…”

— А где Нэлдэ и Канта? Куда этих девчонок опять унесло? Ушастые проныры уже отжали у меня одну дочь.

— Мар Холин! Я тебе к этой еще двух дочерей вдобавок родила. Не жмотничай и не ной.

— Я не ною, я...

Я не думаю о той, которая во мне отражается и которая родила какому-то другому Мору Хо-Лайне дочерей, не должна думать, потому что считаю, продолжаю считать: “Лемпň, энквз̆, остó, тóлто, нерть...”.

Подъемник вздрогнул и остановился. Я подрожала вместе с клетью, зачем-то потрогала бесполезные теперь красную пластину “стоп” и две синих “ход” со стрелками вверх и вниз, вынула ключ-карту.

Открыла, закрыла. Один пролет. Тупик. Стена. Два пролета. Тупик. Затем дверь. Не открылась. Я выше. Я пропустила девятый... Когда? Когда та женщина в моей-ее-чужой памяти говорила про дочерей. Сколько прошло?

Я не ною, я…

Нужно вниз.

…зацепилась рукавом за край задравшегося магпласта на перилах, и ключ упал. На край лестницы и вниз. Ударился несколько раз. Стихло.

В шахте подъёмника тускло светили свет-сферы, я перегнулась и тремя пролетами ниже увидела обрывок ленты.

Не ною. Просто спуститься, взять ключ и проверить двери, какие найду. Просто.

Я спустилась на один пролет и услышала. Их. Они поднимались и говорили, что подъёмник ушел вверх без остановок, что мне никуда не деться, что даже если не они, то нетленный сам…

Кто-то будто провел по струнам, нечаянно задел и мои. Тишина почти заполнила меня, казалось, спущусь хоть немного и все, но ключ был внизу.

Чтобы было не так страшно, я зажмурилась и шагнула.

Все вокруг стало зыбким, словно я шла в живом тумане или сквозь камень, превратившийся в туман. Долго или одно мгновение, одна ступенька или несколько сотен… Бесконечная спираль, виток за витком…

Я больше не считала. Перила под моей рукой стали теплыми, а ступеньки под ногами — узкими, деревянными. Осталась последняя.

Я стояла на ней перед тем, как шагнуть, и, закрыв глаза, смотрела на дверь в коридоре, которая видна не всем даже с закрытыми глазами. Я знала, что за ней — белая комната с колыбелью, и знала, что мне туда рано, как и этому не-человеку.

У него белое лицо и красивые скулы здесь, а с изнанки другое, и крылья, как морозный узор. В них ветер звенит стеклянными бусинами, шуршит, как угли в камине. Не-человек пахнет горячим железом, и это так же вкусно, как разная карамель или цветы, что проросли сквозь снег.

Он сидит рядом с дверью и слушает тишину, которая всегда здесь была, которую я принесла с собой, которая вот–вот прозвучит. Она переполнила колокол-чащу из ненависти и света, чуть толкни — прольется. Только руку протянуть. Я и так почти касаюсь его.

Ледяной ветер обжег лицо, лишил тепла, под рукой, вместо перил лестницы, — хлипкое обледеневшее ограждение. Другую руку я прижимала к груди, где кололо и царапалось.

Не шевельнуться, не вдохнуть, но тут и так нечем, настолько высоко.

Вокруг небо, город внизу, как макет под стеклом, облака мечутся клочьями. Прямо передо мной колокол — перевернутая хрустальная чаша — немой и неподвижный.

О сверкал так, что глазам стало больно, но и отвернуться никаких сил. Он был, как я, полон тишины. Переполнен ею… Еще немного и…

Разжала почти примерзшие к перилам пальцы, дернула, кровь рассыпалась бисером, а я — коснулась.

Из-под пальцев разбежались трещины, окрашиваясь алым, словно ледяной хрусталь пророс нитками сосудов.

Колокол дрогнул. Качнулся.

Тишина пролилась в мир небесным хоралом, разнося над набухшим снегом облаками мелодию без начала и конца, как вступление без первых нот. Музыку, от которой я дышать не могу, но тут и так нечем, слишком высоко, ветер, лед под ногами, а ограждение у площадки — сплошная условность.

Промороженную куртку прибило к спине, вздулась пузырем рубашка и волосы залепили лицо… Я падала, прижимая руки к груди, ведь там перо от крыла и костяная сова, которая вообще-то птица и должна бы летать… Других крыльев у меня не было. Я столько раз их теряла, что они устали ко мне возвращаться. Единственные крылья, которые у меня есть, выжжены на ладони. Эти я вряд ли потеряю.

Ресницы смерзлись, снег падал вверх. Ветер играл со мной: опрокидывал, подбрасывал, швырял в меня ошметки облаков и держал, покачивая, как в колыбели.