Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Я собралась очень быстро.

В мобиле пришлось платить напрямую, собственным светом, рискуя себя обнаружить, если Эф... если инхаэль уже подал на поиск по свет-маркерам.

Затем я нашла свет-обмен. Оператор поставила мне на запястье отметку марк-краской, и я отдала в накопители города суточную норму в пятьдесят мигов. У меня спросили сектор прописки, но это было не обязательно, и я не стала отвечать.

Дальше подъемник в Низ, на четвертый, к улью, в котором жил Морион. На пандусе, где меня высадил мобиль, у паралета играла в вирт через ид-браслет смутно-знакомая девица. Она глянула на меня искоса. Потом улыбнулась и махнула.

— Вчера в «Осколках», а тут я живу, выше немного, — напомнила она, потерла клипсу эм-фона, назвала короткий код, сказала «нора» и снова обратилась ко мне: — Прости, верхняя, ничего личного. Но ты верхняя, тебя искали, а мне миги нужны.

Оборвалось…

Я кинулась внутрь, до упора вогнав панель двери в паз. Не дождавшись клетки подъемника, бежала по заплеванной, воняющей лестнице. Задыхаясь, прижалась к нужной двери. Боялась, замок не пустит, но дверь вдруг подалась вперед.

Комната, в которую мне раньше не позволяли входить, была приоткрыта. От запаха черного воска и горькой лимонной цедры перемкнуло в горле.

Мор Хо-Лайне, совершенно мертвый, с чистым, без тьма-вязи лицом, смотрел в потолок ясными, спокойными прозрачно-голубыми глазами. В уголке замершего в умиротворенной улыбке рта гранатовой бусиной спряталась капля крови. В горле, чуть выше кадыка, торчал, всаженный до основания, костяной гребень с совиной головой. Глаза-бусины, янтарная и опаловая, потускнели. Кость пропиталась кровью, и старые микротрещенки смотрелись нитяными сосудами. Кровь была и на полу. Расползалась от плеча по серому от пыли полу обожженным на огне мотыльковым крылом.

На столе, на самом краю, в длинном раскрытом футляре для эм-меморов, в крайних ячейках лежали два камня: желтовато-жемчужный с мелкой огранкой и алый, как кровь, с черной трещиной внутри.

Я коснулась обоих. В жемчужном прятался женский голос, похожий на хрустальные колокольчики, а алый сквозил горькой надрывной тишиной, какая бывает в брошенных домах, где долго было тепло.

Я отодвинула стул, чтобы он не мешал, опустилась рядом с Морионом, положила руку на грудь. Там, под раскрошившимся ребром из темного стекла, медленно и едва слышно билось утыканное осколками живое.

*Минэ, аттә, нелдэ, канта, лептэ, энквэ, остó, төлто, нерть... Свет, чтобы жить!..

Сияние.

Тишина.

Холодно.

Мне холодно.

5

«Утырок пустоголовый, мозгов, как у куклы, глядь… Надо было хоть эмфон ей купить. Чем думал? Розовой ватой?»

Можно было до беспамятства себя клясть, но что уж теперь?

Мориону казалось, что у него петля на шее. Едва стрекоза ушла, сразу натянулось, будто и правда только с ней рядом дышать получается. Шутки шутками, но партию Мор продул. По дурости. Ему всегда в сферы везло. «Как тьмой поцелованный», — плевались соперники по столу, а тут будто кто под руку толкнул, и сфера, вместо того чтобы сбить чужую, сама ушла за край, чуть зависнув на бортике.

Дружки ржали. Унгол… Как всегда. Только лыбился доволь­но. Он всегда довольный, чтобы ни происходило. Любимый сын, глядь…

Мор на миг стряхнул, когда Анеле сказала, что его изнан­ку видела. Очень уж похоже на жреца получилось. И самого жреца в зале посвящения не было, а Унгол у входа был. С мобилем, как по заказу. В бездну…

Стрекозе лучше пока в Низ не соваться. Опасно. Нетленные шестой сектор почти под ноль вычистили. Драг-Фар, каратель, лично «Пепельный ветер» пустил не хуже всякого темного. Вечный свет, глядь… Тварь… Серый снег далеко разнесло. А донки, уроды тупые, сидели бы тихо после такой подачки, как в День Гнева обломилось, так нет, им мало показалось.

Он бы и сам со стрекозой в Центре пересидел, но работа… Работа приносит ми­ги, которые нужны, а потратился он сильно. С голым задом сейчас, считай, никаких запасных кармашков.

И подарков никаких… Кроме разве что… Анеле понравится. Она уже видела гранат с трещиной, держала даже, а другой эм-мемор… Раз уж начал с семьей знакомить, пусть. Да и гребень обещал вернуть.

По времени выходило, что он успевает до последней каби­ны в Центр, потому зашел к себе, чтобы взять камни и костяную сову.

И нужно еще придумать, как ей так сказать, что если вдруг что, чтобы она сюда не совалась, а бежала к своему нетленному и сдавала всех на честном глазу. Не дура же, поняла наверняка, что свето-представление из-за заколки случилось.

Он собирался камни в карман положить, но уронил гребень. Хотел поднять, как в спину дохнуло стеклянным ветром грани.

Мор, не оборачиваясь, перешел и тут же ударил, стараясь балансировать на кромке между, не проваливаясь.

— Хотел застать с голым задом, Унгол? Не наигрался? Неужели я симпатичнее твоих мельд?

— Не путай проповедь с посвящением, Хо-Лайне, — ответил тот и вломил так, что несмотря на щит, Мориона едва с порога не сдуло. Прямо в перемычку между сколами субреальностей, которые здесь выглядели как вспыхивающие в тумане зеркальные срезы.

Зато от пинка в голове сразу прояснилось, и кусочки мозаики встали на место.

— Решил лично благословить на счастливую жизнь, жрец? Поздравлений в «Осколках» мало показалось?

Фигура напротив, замотанная в ошметки мрака, ощерилась. Состоящая из черных жгутов плоть пришла в движение, словно по костяку-основе в несколько слоев елозили несколько десятков змей.

— Как? Узнал? — прошипел жрец.

— Она тебя видела, Унгол.

— Я как раз за ней. Куда дел? Думал, вы здесь уже вовсю… празднуете. Не хотел, чтобы ты слишком сильно помял мой трофей.

— Ты сказал, мы не играем на своих.

— То, что ты привел ее к Матери, еще не делает ее своей. И я целую бездну раз просил звать меня Хина, — сказал Унгол и снова ударил.

Хо-Лайне пошатнулся. Очередной срез скребком прошелся по сути. Мор почувствовал, что его затягивает в пролом, краем глаза заметил какую-то стяжку, схватился.

Горло сдавило, но Морион не отпустил, пока не встал на порог обеими ногами. Дышать на изнанке нечем, да и не нужно, но ощущение было такое, будто сам себя чуть не удушил.

Стяжка-поводок тянулась из распяленной пауком кисти Унгола.

— Ты что, не понял, упертый? — проскрипел он, обхватывая нить тонкими корявыми пальцами. — Ты мой. И мой давно. Твой старик тебя продал. Он был мне должен. Очень должен. Так что, когда я тебя в Переулках изловил и домой привел, он от­дал тебя в счет долга. А остаток мигал. Так что ты мог упираться, только пока я тебе позволял. Дошло? Ты — мой.

Рывок, и Морион скатился с кромки в вязкое серое ничто.

Петля чуть ослабла, Мор увернулся от подплывшего среза, прикрываясь разрывом, вскинул руки для атаки, но жрец оказался быстрее. Мор упал на колено, почти тут же встал, ныряя вперед. Поводок вздулся волной, но до Унгола Мор не дотянулся. На горло легла новая петля, затем еще.

— Ты испортил мне красивый план, Хо-Лайне, и будешь наказан, как был наказан твой отец, наделавший новых долгов едва избавился от старого. Я заберу у тебя игрушку. Насовсем. Сначала приду к ней в твоей шкурке, сделаю всё, что ты собирался с ней сделать, всё, о чем мечтал. Потом отдам тыркам. А когда темный светочь ненависти засияет во всю мощь, отмою, утешу, посажу в красивом месте, и она в благодарность станет делиться со мной всем. Светом, тьмой, своим телом.

— А как же мир, жрец? — прохрипел Морион исполосованным стяжками поводка горлом.

Он упал на руку, а другой нащупал в груди подаренный Матерью при посвящении клинок. Здесь он был живая кость, скользкая от свежей крови, но такая же смертоносная, как черное стекло по другую сторону грани.

— А мир подождет. Он терпеливый, — снисходительно отвечал Унгол. — Не-мертвые могут ждать очень дол...

Мор вскинулся и полоснул по стяжке поводка. Нить зазвенела струной, вибрируя и отдаваясь дикой болью во всем теле, болью, которой здесь чувствовать никак нельзя, но…