Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

Ч-Т-О... Н-А-М... Д-Е-Л-А-Т-Ь? — спрашиваю я его.

Ж-Д-А-Т-Ь.

Я ненавижу ждать. Ненавижу сидеть здесь, пока другой альфа рыщет по нашей территории. Ненавижу притворяться, что всё нормально, когда моей истинной здесь нет, а моя стая разделена.

С кухни доносятся звуки открывающихся и закрывающихся дверец шкафчиков. Валек ищет. Исследует. Изучает планировку нашего дома.

Нашего убежища.

О-Н... О-Х-О-Т-И-Т-С-Я, — сердито показываю я Тейну.

Я... З-Н-А-Ю. Жесты Тейна резкие. Злые. Он тоже это чувствует. Эту неправильность. Угрозу.

Еще звуки с кухни. Течет вода. Чайник на плите. Обычные бытовые шумы, которые кажутся какими угодно, но только не обычными.

Валек вообще пьет чай? Не похоже, что стал бы. Хотя Чума пьет. Эти двое на одной волне. Крадущиеся, выслеживающие альфы, которые двигаются как тени и чьи улыбки никогда не затрагивают глаз.

Я снова проверяю телефон. Новых сообщений нет. Айви, наверное, ест. Смеется над шутками Виски. Смотрит, как Чума делает вид, что ему на всё плевать. Они заботятся о ней. Но они — не я.

От этой мысли в груди начинает ныть. Пустота. Вакуум. Словно кто-то вырезал мне ребра и оставил лишь дыру там, где должно быть сердце. Но я рад, что она сближается с ними. Надеюсь, что она обдумывает, какой могла бы быть жизнь, если она останется со своими истинными. Злюсь на себя за эгоизм. Потому что я — один из них. Конечно, я хочу, чтобы она выбрала стаю. Конечно, я хочу, чтобы она выбрала меня.

Логически я понимаю: она не останется с нами только потому, что чувствует себя обязанной. Она отбилась от альфы — того самого альфы, который сейчас заваривает ебаный чай на нашей ебаной кухне, — огнетушителем. Два месяца жила в технических туннелях. Выжгла метку, чтобы сбежать. Она не выберет нас, если не захочет. Она ничего не делает против своей воли.

С кухни раздается свист чайника. Валек расхаживает по нашему пространству так, словно принадлежит ему. Словно он здесь хозяин.

Е-М-У... Н-А-Д-О... У-Й-Т-И, — сердито показываю я Тейну.

Тейн кивает.

Н-Е-С-Ч-А-С-Т-Н-Ы-Й... С-Л-У-Ч-А-Й? — показываю я.

Он начинает кивать снова, затем бросает на меня резкий взгляд и качает головой, беззвучно произнося: НЕТ. Несколько раз.

Я хочу поспорить. Хочу показать, что несчастные случаи в хоккее происходят постоянно. Шайба в голову. Лезвие конька по горлу. Силовой прием о борт под неправильным углом.

Но это сделает только хуже для Айви.

Чайник перестает свистеть. На кухне повисает тишина. Затем шаги. Медленные. Размеренные. Возвращаются к нам.

Валек появляется с дымящейся кружкой. Я ничего не смыслю в чае. Это может быть любой сорт. Но по запаху я понимаю, что это тот самый, к которому Чума никому не позволяет прикасаться. Может, Чума сам решит эту проблему для нас.

Валек устраивается в кресле напротив нас. Закидывает ногу на ногу. Потягивает чай с видом монарха на приеме.

— Прекрасное утро, — говорит он.

Никто из нас не отвечает.

— Хотя, полагаю, им трудно наслаждаться, когда вы о ком-то беспокоитесь, — добавляет Валек.

Моя кровь превращается в лед. Тейн рядом со мной совершенно замирает.

— Беспокоимся? — голос Тейна тщательно нейтрален.

— Ммм, — Валек делает еще один глоток. — Язык тела весьма красноречив. Призрак часами меряет шаги. Ты постоянно проверяешь телефон. Запах тревоги просто подавляющий.

Я ничего не показываю жестами. Не двигаюсь. Но я уверен, что Тейн чувствует, о чем я думаю, по напряжению, исходящему от моего тела.

Он знает.

— Мы в порядке, — говорит Тейн.

— Конечно, — улыбка Валека становится острее. — Хотя я очень надеюсь, что тот, о ком вы беспокоитесь, в безопасности. Сейчас опасные времена для того, чтобы быть... одной.

Угроза неуловима. Завернута в заботу. Но безошибочна.

Он знает об Айви.

Может, не всё. Но достаточно.

У меня начинает сужаться зрение. По краям ползет красная пелена. Желание прыгнуть через комнату и сомкнуть руки на его горле почти непреодолимо. Я заставляю себя дышать медленнее. Вдох через нос. Выдох через рот. Или челюсти. Или как там, блять, называется мое изуродованное лицо. Я считаю до десяти. Считаю до двадцати.

Айви в безопасности.

Виски и Чума защитят её.

Она за много миль отсюда.

— Что ж, — говорит Валек, ставя пустую кружку. — Не буду вам мешать отдыхать. Завтра новый день.

Он встает. Потягивается, как кот. Сплошная ленивая грация и спрятанные когти.

— Спасибо за гостеприимство, — добавляет он.

Он направляется к лестнице. Останавливается у подножия, словно собирается сказать что-то еще. Затем, кажется, передумывает. И поднимается по лестнице без единого слова.

Хотел бы я, чтобы он просто сказал то, что собирался. Не люблю не знать, что происходит в его голове.

Нечитаемый альфа. Закрытая книга. Запертая и опечатанная. Книга, которой мне, возможно, придется вырвать корешок.

Глава 47

АЙВИ

Неоновая вывеска закусочной мерцает так, словно переживает экзистенциальный кризис, заливая все тошнотворно-розовым светом, из-за которого Чума выглядит так, будто собирается совершить убийство. Что, честно говоря, является его стандартным выражением лица всякий раз, когда Виски открывает рот.

— Ты серьезно льешь кетчуп и горчицу на яйца? — в голосе Чумы сквозит такое презрение, которое обычно приберегают для военных преступлений. — Это варварство.

Виски ухмыляется с набитым ртом, нарочно выдавливая на тарелку еще больше кетчупа.

— Это охуенно вкусно, вот что это такое. Тебе стоит попробовать хоть немного пожить, Ледяной Принц.

— Я лучше умру.

— Это можно устроить.

Я делаю глоток кофе — черного, горького, идеального — и наблюдаю за ними поверх края кружки. Мы здесь всего пятнадцать минут, а они уже успели поспорить о том, как правильно сидеть в кабинке (Чума настаивал на том, чтобы сидеть лицом к двери, Виски хотел место в углу), о том, должны ли картофельные оладьи быть хрустящими или мягкими (очередной философский раскол), а теперь вот великие дебаты о кетчупе.

И знаете, что самое странное? Я начинаю думать, что это их версия прелюдии.

— Вы двое не могли бы немного убавить сексуальное напряжение? — говорю я, отрезая кусочек вафли. — Бедная официантка выглядит травмированной.

Виски давится апельсиновым соком. Чума замирает так неподвижно, что я задаюсь вопросом, не перестал ли он дышать вообще.

— Между нами нет сексуального напряжения, — произносит Чума; каждое слово выверено и отчеканено, словно он обезвреживает бомбу.

— Ага-ага, — тяну я, наблюдая, как сжимается челюсть Чумы, когда колено Виски задевает его под столом. — Именно поэтому ты уже трижды упомянул, что Виски слишком громко жует.

— Он действительно слишком громко жует.

— И именно поэтому Виски продолжает «случайно» касаться твоей руки, когда тянется за солью.

— Соль на его стороне стола.

— На самом деле нет.

Виски теперь ухмыляется — той самой говнючей ухмылкой, за которую ему, вероятно, в равной степени и дают, и бьют по лицу.

— Оу, так ты замечаешь, когда я к тебе прикасаюсь?

— Я замечаю, когда ты вторгаешься в мое личное пространство, как ебаный золотистый ретривер, не знающий личных границ, — огрызается Чума, но по его шее ползет румянец, не имеющий ничего общего с сомнительной системой отопления закусочной.

Боже, они такие утомительные. И в чем-то очаровательные. В своем дисфункциональном, «вероятно-скоро-убьют-друг-друга» стиле.

Официантка, Бетти, подливает мне кофе без просьбы. У нее есть тот самый особый навык, присущий всем официанткам в дайнерах: знать, когда появиться, а когда испариться. Прямо сейчас она определенно выбирает испариться.

— Итак, — говорю я, накалывая кусочек вафли, — как долго вы двое уже танцуете этот танец?