Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

— Какой танец? — спрашивают они в один голос, а затем злобно смотрят друг на друга, словно это вина другого, что они так синхронны.

— Тот, где вы притворяетесь, что ненавидите друг друга, пока пожираете друг друга глазами через стол.

Чума издает звук, будто его душат. Виски просто смеется, громко и искренне восхищенно.

— Ты мне нравишься, — говорит Виски, указывая на меня вилкой. — Рубишь правду-матку.

— Я жила в технических туннелях и медленно дичала. У меня нет сил на всякую чушь, — я откусываю еще кусок вафли, наслаждаясь тем, как сироп собирается в маленьких квадратиках. — К тому же, после прошлой ночи, думаю, мы прошли ту стадию, когда можно притворяться, что здесь ничего не происходит.

Напоминание о прошлой ночи что-то меняет в воздухе между нами. Тщательно поддерживаемое самообладание Чумы дает легкую трещину, его светлые глаза темнеют, когда он переводит взгляд на Виски, а затем на меня. Виски ерзает на сиденье, и я замечаю, как меняется его дыхание, буквально на секунду.

Да. Стадию притворства мы точно прошли.

— Прошлая ночь была... — начинает Чума.

— Если ты еще раз скажешь «простой реакцией на запах течки омеги», я проткну тебя этой вилкой, — перебиваю я, поднимая упомянутую вилку для убедительности.

— Я собирался сказать «сложной».

— С тобой всё сложно, — Виски откидывается на спинку сиденья, вытянув одну руку по спинке. Его пальцы находятся дюймах в трех от плеча Чумы. Чума изо всех сил старается этого не замечать. — Ты не можешь просто сказать «это было горячо, давай повторим». Нет, тебе сначала нужно заанализировать всё до смерти.

— Некоторые из нас думают, прежде чем действовать.

— Некоторые из нас вообще-то действуют, а не просто думают об этом годами.

— Некоторые из нас...

— О боже мой, — я со звоном кладу вилку. — Вы двое хуже, чем были мои родители, а они вообще-то развелись.

Это заставляет их заткнуться. Они оба смотрят на меня с одинаковым выражением беспокойства, словно я только что раскрыла какую-то глубокую травму. Что ж, наверное, в каком-то смысле так и есть, но не в том, о котором они думают.

— Расслабьтесь, — говорю я, отмахиваясь от них. — Это было к лучшему. Им было невыносимо друг с другом. Они продолжали пытаться всё наладить ради меня, но иногда вещи просто сломаны, понимаете?

Ни один из них не отвечает, но я вижу, как тщательно они стараются не смотреть друг на друга.

— Конечно, — продолжаю я, отрезая еще кусок вафли, — их проблема заключалась в том, что они никогда на самом деле не говорили о том, чего хотели. Просто продолжали считать, что другой человек и так должен знать. Как будто телепатия реально существует.

— Тонко, — бормочет Чума.

— Я не умею тонко. Это по твоей части, — я направляю на него вилку, затем на Виски. — А ты не умеешь думать. Может, вам стоит поменяться ролями на денек. Глядишь, чему-нибудь научитесь.

Виски фыркает:

— Можешь себе представить, чтобы этот парень просто взял и сделал что-то, не спланировав каждый шаг? Он бы самовоспламенился.

— Говорит альфа, который однажды засунул замороженный буррито в микроволновку на максимальную мощность, даже не сняв с него фольгу, — парирует Чума.

— Это было один раз!

— Пришлось вызывать пожарных.

— Там едва ли был пожар. Скорее, агрессивное искрение.

Я смеюсь, искренне смеюсь, и это ощущается... хорошо. Даже нормально. Как будто я просто обычный человек, который завтракает с двумя идиотами, явно влюбленными друг в друга, но слишком упрямыми, чтобы это признать. А не беглая омега, прячущаяся от жестокого бывшего и пытающаяся разобраться в безумии того, что её истинными оказалась целая стая альф-спортсменов.

В этот самый момент, в этой дерьмовой закусочной с мерцающим светом и сомнительным санитарным рейтингом, я могу притвориться, что всё просто.

— Вы двое просто невыносимы, — говорю я, продолжая улыбаться.

— Это он, — говорят они в унисон, а затем снова злобно переглядываются.

— Видите? Вы уже заканчиваете фразы друг за друга. Не успеете оглянуться, как начнете носить парные свитеры.

— Я бы буквально предпочел умереть, — с чувством заявляет Чума.

— Аналогично, — соглашается Виски, затем делает паузу. — Погодите, мы что, в чем-то согласились?

— Не привыкай.

Но теперь в голосе Чумы меньше яда, и когда Виски крадет с его тарелки кусок бекона, Чума лишь вздыхает, вместо того чтобы отбиваться вилкой. Прогресс.

Колокольчик над дверью звенит, когда входит новый посетитель, и я инстинктивно напрягаюсь. Это уже привычка — постоянно осознавать, кто находится вокруг меня, кто может представлять угрозу. Но это оказывается просто старик в перепачканном краской комбинезоне, вероятно, направляющийся на раннюю работу.

Виски, однако, замечает мою реакцию. Всё его поведение меняется, переходя от игривого к защитному примерно за полсекунды.

— Ты в порядке?

— В порядке. Просто... дерганая.

— Понятное дело, — говорит Чума, и в его голосе звучит мягкость, от которой в груди становится тепло. — Ты месяцами находилась в режиме выживания. Такое не отключается по щелчку.

Он прав, конечно. Даже сидя здесь, в относительной безопасности, в окружении двух альф, поклявшихся меня защищать, я не могу полностью расслабиться. Часть меня всё время ждет, что Уэйд войдет в эту дверь. Что всё рухнет.

— Эй, — голос Виски возвращает меня в реальность. — Ты в безопасности. Мы с тобой.

— Я знаю, — и я действительно знаю. Эти двое могут пререкаться, как старая супружеская пара, но они оба без колебаний бросятся между мной и опасностью. Я их еще толком не знаю, но я это вижу. — Просто... странно. Быть вот так, на виду.

— Мы можем уйти, если хочешь, — тут же предлагает Чума.

— Нет, всё нормально. Мне здесь нравится, — я обвожу жестом закусочную с её потрескавшимися виниловыми сиденьями и древней кофемашиной, которую, вероятно, не мыли со времен администрации Клинтона. — Это нормально. Я скучала по нормальности.

— И это твое определение нормальности? — Чума оглядывается с едва скрываемым ужасом. — Одни только нарушения санитарных норм...

— Не всем нужны пятизвездочные рестораны, чтобы быть счастливыми, — перебивает Виски. — Некоторые из нас ценят простые вещи. Например, вафли, которые не стоят тридцать долларов.

— У качества есть цена.

— У пафоса тоже.

— Я не пафосный.

— Ты расставляешь свои баночки со специями в алфавитном порядке.

— Это организованность, а не пафос.

— У тебя семь видов соли.

— У них разное предназначение!

Я позволяю им пререкаться, довольствуясь завтраком и наблюдением за ними. Теперь, когда я к этому привыкаю, в их динамике есть что-то почти успокаивающее. То, как загораются бледно-голубые глаза Чумы, когда он спорит, как Виски подается вперед, когда доказывает свою точку зрения. Они полностью сосредоточены друг на друге, и ни один из них, похоже, этого не понимает. Или, может быть, понимают, и в этом-то вся проблема.

Я решаю сжалиться над ними.

— Итак, какой план на сегодня? Мы не можем вечно оставаться в отеле.

Смена темы срабатывает. Они оба выглядят так, будто рады переключить внимание на что-то другое.

— Нам нужно связаться с Тейном, — говорит Чума, уже доставая телефон. — Узнать, как там дела с Валеком.

— К черту этого парня, — бормочет Виски. — Жуткий ублюдок, рыщет по нашему дому, как хозяин.

— Теперь он наш товарищ по команде, — напоминает ему Чума.

— Это не значит, что он должен мне нравиться.

Мой телефон вибрирует от сообщения. Это Призрак. Он пишет каждый час, обычно просто вопросительный знак, чтобы убедиться, что я в порядке. Это мило, слегка ошеломляет и заставляет мою грудь странно трепетать.

Я смеюсь, показывая сообщение Виски и Чуме.

— Он не ошибается, — признает Виски.

— Говори за себя, — отзывается Чума. — Я совершенно благоразумен.