Медиум смотрит на звёзды - Каури Лесса

Не знаю, сколько времени мы стояли, жадно целуясь, прижавшись друг к другу и не желая размыкать объятий, но шум, послышавшийся у входа в галерею, заставил нас отпрянуть, словно котов, облитых водой. На мгновение мы замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга. И в зрачках Дарча я увидела то же безумие, которое он, наверняка, разглядел в моих. А затем он пробормотал нечто вроде: «Мне надо идти» и исчез так быстро, что я не успела ни отдышаться, ни сказать хоть что-нибудь. Впрочем, я была настолько ошеломлена произошедшим, что говорить ничего не собиралась, более того, была благодарна Дарчу за поспешное отступление.

Когда в галерею зашел кто-то из гостей, я уже выходила в дальнюю дверь, чтобы оказаться в противоположном крыле замка. Смятение не покидало, и нужно было срочно сделать что-то, чтобы прийти в себя. Кажется, я знала, что мне поможет, как помогало всегда. Этому научила моя дорогая Валери: «Делай, что должна, и будь что будет!» – так она говорила. В Рослинсберге скрывалось слишком много тайн! Одну из них я собиралась раскрыть прямо сейчас.

Позабыв о том, что не одета для улицы, о том, что по замку бродит «высокий правша и, скорее всего, мужчина», уже лишивший жизни двоих человек, я быстро шла, почти бежала по направлению к лестнице, ведущей на открытую галерею. Ту самую, где однажды увидела пятно угрожающей черноты, замершее на крыше башни.

Дрожа от волнения, я толкнула дверь в конце коридора, чтобы оказаться в ледяных объятиях северного ветра. Холодно мне не было, как не было страшно. Горячие поцелуи Дарча тлели на губах, плавя кровь, и мне хотелось как забыть о них, так и… никогда не забывать.

Я замерла, балансируя на ветру, прикрыв веки, пытаясь успокоить дыхание и изгнать из памяти сильные ладони старшего дознавателя, одновременно бережно и жадно изучающие мое тело. И когда, спустя некоторое время, мне это удалось, вспомнила, зачем я пришла и почему вновь испытываю тоскливое чувство, охватившее при прошлой встрече с неведомым. Тогда я не поняла, а сейчас знала, что и раньше сталкивалась с ним – унынием неприкаянных душ, тоской астральных бродяг. Просто до того момента я никогда не встречала… такой большой души.

Не открывая глаз, заговорила тихо, а порывы ветра срывали слова с губ, чтобы унести ввысь.

– Вы чувствуете себя запертыми в клетке мира, без которого не можете существовать… Я знаю, каково это – жить в клетке. Я жила в ней многие годы, но мои силы не так велики, и, не обладая возможностью разрушить свой мир-клетку, я разрушала себя, пока не встретила Валери, удержавшую меня на краю. Я хотела бы удержать на краю вас – и этот мир, ведь он так прекрасен! Я хотела бы повернуть время вспять, сделать так, чтобы прежний Норрофинд не возводили на ваших жизнях. Я искренне сожалею, что люди сотворили подобное с вашим народом. И хотела бы все исправить, но не знаю – как? Помогите мне, подскажите, прошу!

Ветер стих. Я ощутила тепло, даже жар на открытых участках кожи. Он то усиливался, то ослабевал, будто кто-то дышал на меня. И когда я открыла глаза, не в силах поверить в то, что сейчас увижу, взгляд уперся в огненные очи. Эти нечеловеческие глаза выпили меня, вынули душу, и рассмотрели ее со всех сторон. Резко закружилась голова, меня повело к опасному краю древней галереи, вздымающейся, будто драконий хребет.

Воздух за моей спиной уплотнился. Я застыла, ощущая бездну позади всем телом, но что-то не давало мне качнуться и рухнуть в раззявленную ею пасть. С трудом оторвав взгляд от огненных очей, я повернулась и разглядела полупрозрачное перепончатое крыло, отделяющее меня от пропасти. А затем услышала:

– Пока жив хоть один из нас, дитя, мир будет существовать. Но нас остается все меньше, наши дети умирают, не проснувшись, и нет на земле никого, кто знает, как их разбудить…

В наступившем молчании было место всему, и горечи, и страху, и… надежде. Я ощутила ее ясно, словно она была звездой, упавшей с небес в мое сердце и затеплившейся там, пока незаметно, безмолвно, едва.

– На земле нет! – воскликнула я. – Но я вас слышу и теперь знаю, что вы знаете! Расскажите мне!

Странный звук, похожий одновременно на рев и клекот встревожил снег, заставляя плыть по воздуху бесконечной завораживающей спиралью.

– Смешная! Что можешь сделать ты? – донеслось до меня сквозь рокот.

– Я знаю, как можно применить вашу силу без вреда для людей, – твердо сказала я. – И даже наоборот – на пользу и вам, и нам. Если, конечно, вы захотите сделать это для нас после всего, что пережили.

Миг – и тлеющие угли глаз опалили жаром, а рев разорвал снежную ленту в клочья:

– Люди достойны конца света!

Ярость внутри говорящего вспыхнула, как факел, очертила возвышающийся надо мной огромный силуэт: гибкую шею, плоскую голову с прихотливо изогнутыми рогами, вытянутую морду, мощные грудь и лапы, попиравшие камни галереи так, будто существо владело этим миром, а мир никогда не знал людей.

И я поняла, что сейчас умру. Нет, он не уберет крыло, удерживающее меня на краю, я не буду сожжена невидимым пламенем, как храм на окраине Крааля и другие строения по всему миру, уничтоженные его призрачными собратьями. Но его ярости станет так много, что под ее порывом теплящаяся во мне надежда погаснет, а вместе с ней – и моя жизнь.

– Насилие порождает только насилие, – прошептала я, закрывая глаза, чтобы не видеть собственную смерть. – Путь в никуда. Мне жаль…

Мелькнула мысль, что я не узнаю, о чем не договорил Демьен Дарч, рассказывая о гибели отца. Как вдруг я ощутила то же чувство, что и на кладбище у черного обелиска, и в сокровищнице библиотеки – объятия, полные любви, тепла и поддержки. И гордости. Гордости за меня!

Спустя долгую паузу, заполненную тишиной такой глубокой, будто вселенная замерла, пытаясь постигнуть биение собственного сердца, я услышала глухое:

– Ты права, дитя, во владении мертвой пустошью нет радости, как нет мудрости в том, кто отвергает жизнь. Что ты хочешь предложить нам?

Не веря себе, я открыла глаза и, как ни притягивал меня огненный взгляд, торопливо огляделась, мечтая увидеть… Я не знала, что ожидала увидеть, но что бы это ни было, я его не увидела. Лишь светлая грусть коснулась лба бережным поцелуем.

– Что же ты молчишь? – громыхнул вопрос редкой зимней грозой, и я, опомнившись, поведала тому, кто его задал, о теряющих силу артефактах и скорых сумерках цивилизации.

– Хм-м… – проворчал собеседник, когда я замолчала. – А это может быть забавно! Мы подумаем об этом.

– Хорошо, – с облегчением выдохнула я и спросила с волнением: – Теперь вы скажете мне, где найти живых драконов?

– Там же, где и всегда – в драконьих кладках.

– Но их не осталось!

– Остались яйца…

– Они давно окаменели!

– Ты в этом так уверена, дитя? На свете нет ничего тверже драконьей скорлупы, она может хранить нутро сотни лет, пока не будут применены ключи…

Сияющий силуэт потек, как ранее снежная лента, размываясь на ветру.

– Вы имеете в виду ключи-кинжалы? – закричала я, срывая голос.

– Кинжалы – лукавое изобретение норров, – донеслось до меня. – Но они помогут тебе, если добавить кровь и зов матери…

Холод упал на меня хищной птицей, когтями рвущей кожу. Я осознала, что стою на самом краю пропасти, отшатнулась и бросилась к кажущейся такой далекой двери в замок. Вбежала внутрь, захлопнула ее и прижалась спиной, пытаясь отдышаться. Озноб бил изнутри, но был ли он от волнения или от холода, я пока не понимала. В любом случае, средство от простуды, которое дал мне любезный Дункан Кворч, не помешает!

Вернувшись в свои покои, я приняла лекарство, подбросила в камин поленьев, умылась и легла, закутавшись в толстое одеяло, словно в кокон. Мыслей в голове было так много, что ни за одну из них я не успевала уцепиться. Они кружили стайкой юрких рыбешек, не давая себя обдумать.

В спальне было темно, если не считать отсветов от огня в камине, котятами играющих на полу. А затем на краю кровати я разглядела призрачную фигуру, чья бритая макушка блестела, словно от света луны. На других подобное зрелище навеяло бы страх, а мне стало спокойно и даже уютно.