Моя (ЛП) - Маккини Аманда

— Алло?

Никто не отвечает. Я медленно толкаю дверь.

Стены увешаны потрясающими картинами — яркие вспышки цвета на фоне тёмного красного дерева. Огромные пушистые ковры лежат на блестящем паркете. Ещё больше окон — эти выходят на горы, а не на озеро. Центр комнаты занимает королевская четырёхпостельная кровать, застеленная алебастрово-белым бельём. Чисто, гладко, сексуально — на контрасте с тёмным деревом. Комната впечатляет так же сильно, как и сам мужчина.

Я чувствую его запах — и, как собака Павлова, мгновенно реагирую. Миллион пошлых мыслей обрушиваются на меня.

Я одновременно взбудоражена и нервничаю, находясь в его личном пространстве, зная, что получаю эксклюзивный взгляд на жизнь человека, который славится своей закрытостью и загадочностью. Я ускоряю шаг, желая увидеть как можно больше, пока меня не поймали.

Здесь тоже полно фотографий в рамках. И снова его жена — повсюду.

Снова смотрит мне прямо в душу. Снова заставляет чувствовать себя глупо за то, что я приняла его домогательства за что-то большее, чем просто способ забыться.

Жгучая вспышка ревности бьёт меня резко и сильно, и я почти смеюсь над тем, насколько это нелепо.

Ванная похожа на мою, но больше. Мрамор, медь, роскошь. Я открываю ящики тумбы и удивляюсь: средства для кожи и волос из обычной аптеки. Миллиардер Стоун наверняка имеет доступ к самым люксовым маркам, но выбирает самые простые и непритязательные. Это почему-то кажется мне милым.

Женских средств нигде нет.

Остальные ящики примерно такие же, пока я не добираюсь до последнего.

Я приседаю и осматриваю дюжину маленьких коричневых баночек с рецептурными таблетками. Все — снотворное, всё выписано на Астора. Ни одна не открыта, не использована.

Мучающийся миллиардер.

Я на секунду думаю стащить парочку в карман, но передумываю и перехожу к гардеробу. Одежда Астора занимает едва десятую часть пространства. Несколько костюмов, несколько комплектов для дома.

Я нюхаю их все.

Наконец я дохожу до подозрительной двери в дальнем углу комнаты. Она заперта.

Хмурясь, я отступаю и осматриваю необычно тонкую дверь из красного дерева. Она точно не ведёт ни в ванную, ни в гардероб. Тогда куда? Я снова поворачиваю ручку — сильно. Дверь не поддаётся.

Я ищу ключи — ничего.

Упираюсь руками в бёдра, прикусываю нижнюю губу и изучаю замок.

Внезапно ничто в моей жизни не кажется важнее, чем узнать, что за этой дверью.

Очень, очень плохое решение.

Двадцать два

Сабина

Я бегу на кухню, хватаю плоский сырный нож из набора для круассанов и тороплюсь обратно в хозяйскую спальню. Просовываю лезвие между дверной коробкой и полотном, нажимаю, дёргаю — и замок щёлкает, открываясь.

Пульс бьёт в висках.

Оглядываюсь через плечо и медленно толкаю дверь, совершенно не готовая к тому, что увижу.

Это детская. Точнее — комната маленькой девочки.

Я задыхаюсь и прикрываю рот рукой.

Куклы повсюду — пластиковые, плюшевые, фарфоровые — и у всех оторваны головы. Некоторые полностью изуродованы, лежат кучей собственного наполнителя. Нога здесь, рука там. По стенам — дыры размером с кулак, будто кто-то бил по гипсокартону снова и снова и снова. Краска пыльно-розовая — когда-то, наверное, была красивым розовым, а теперь тусклая и унылая. Треснувшие окна заклеены скотчем, грязные и пятнистые, почти не пропускают и без того тусклый дневной свет.

Кровать односпальная, приставлена к стене, розовое одеяло смято — кто-то недавно в ней спал. Подушка у изножья разрезана в нескольких местах.

Хотя разум кричит «беги», я делаю шаг глубже в комнату.

Здесь тоже много фотографий в рамках, но на этот раз жена Астора — не единственный объект. Большинство снимков — красивая маленькая девочка с длинными белокурыми локонами.

Сердце колотится как сумасшедшее. Я беру одну из фотографий. Фарфоровая кожа, белокурые волосы, глаза цвета тёмного шоколада. Девочка — почти точная копия жены Астора, но глаза… это те же глаза, которые вчера ночью прожигали меня насквозь.

Рамка выскальзывает из рук.

Дочь Астора.

Стекло разбивается об пол. Я бросаюсь вниз, собираю осколки, режу большой палец. Почти не чувствую боли.

Мысли несутся вскачь.

У Астора была тайная жена и теперь тайная дочь. Где она? И кто уничтожил её комнату?

Какие ещё секреты у этого мужчины?

Капля моей крови падает на фото. Я смахиваю её, сую палец в рот и быстро собираю разбитую рамку — явное доказательство моего вторжения.

С двумя пригоршнями осколков я вскакиваю, разворачиваюсь и выбегаю из комнаты, закрывая за собой дверь.

Движение за окном спальни привлекает взгляд.

Снаружи Астор стоит спиной к дому. На нём чёрная куртка с капюшоном, он стоит под проливным дождём, неподвижный, голова опущена. Один.

Я подхожу к окну и смотрю на него, заворожённая растущей загадкой этого человека. Каким-то образом я чувствую его боль.

Дождь хлещет по плечам. Он не замечает.

Гром гремит над головой. Он не замечает.

Медленно он опускается на колени, сгибается пополам и прячет лицо в ладонях. Его тело сотрясается от эмоций.

Он плачет.

Теперь я вижу, на что он смотрел.

Перед ним — два маленьких мемориала, окружённых десятками цветущих нарциссов. Один отмечен маленьким белым крестиком — явно новым. Другой — таким же розовым крестиком, потрёпанным и выцветшим.

Один — для жены, другой — для дочери.

Двадцать три

Дорогая Бабочка,

Моё сердце болит по тебе. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду.

Когда я закрываю глаза, я вижу тебя, слышу тебя, чувствую твой запах — ты навсегда отпечаталась на моей душе.

Но я не могу тебя видеть.

Я не могу тебя слышать.

Я не могу тебя чувствовать.

Я не могу тебя коснуться.

Отсутствие тебя ощущается в каждом дюйме этого дома, в пустоте моей души. В смерти, которая теперь живёт в моём теле, в ничто, ставшем такой же частью меня, как бьющееся сердце, в дыре, которая образовалась в тот миг, когда ты ушла.

В миг, когда я подвёл тебя.

В миг, когда я подвёл себя.

В миг, когда я умер внутри.

В миг, когда моя жизнь — какая бы она теперь ни была — определилась горем, сожалением и виной.

Я желаю, чтобы вместо тебя был я. О Боже, как я этого желаю.

Я не был готов попрощаться — так же, как не был готов сказать всё то, что должен был сказать.

Я никогда не прощу себя. Ни сейчас, ни когда-либо.

Зато теперь я полностью готов к своей смерти, к своей судьбе, к концу того, во что превратился я в тот миг, когда ты навсегда ушла из моей жизни.

Я приветствую смерть, потому что тогда боль наконец закончится.

Я скучаю по тебе больше, чем могут выразить слова.

Я страдаю сильнее, чем тысяча мечей.

Я люблю тебя, дорогая Бабочка.

Моя Бабочка.

Я люблю тебя,

я люблю тебя,

я люблю тебя.

Твой навсегда,

Астор

Двадцать четыре

Сабина

Между загадочной фотографией мёртвой жены Астора в моей спальне, разорённой детской и тем, как я видела, как Астор рыдает от горя под дождём, меня резко вернуло к реальности.

Это не сказка. Это не начало величайшей любовной истории всех времён. Это дом боли и смерти.

Найти способ выбраться — немедленно — теперь стало моей единственной целью. Мне плевать, насколько Астор привлекателен и насколько электрическим был наш поцелуй — здесь происходит что-то жуткое, и я не хочу в этом участвовать.

Я торопливо возвращаюсь в свою спальню, вываливаю осколки стекла и остатки фотографии его дочери в мусорку, маскирую их салфетками. Потом собираю те немногие вещи, которые у меня есть, и запихиваю их в холщовую сумку. У меня нет ни сумочки, ни денег, ни телефона, но сейчас об этом думать некогда. Нужно уходить. Инстинкты кричат об этом во весь голос.