— А я думала, что только мама Никите изменяет. А оказывается, что и он ей тоже.
Что тут сказать? Да и, собственно, почему я должна оправдываться?
Но что-то в её взгляде заставляет сдержать и раздражение, и злость. И я пытаюсь объяснить:
— Понимаешь, мы встречались с Никитой когда-то. До того, как он женился на твоей матери. Разругались по глупости. Я тогда очень на него обиделась. Убежала. А он женился. А недавно мы встретились снова… И оказалось, что чувства никуда не делись. Что я его все также люблю…
Мне кажется, у неё взгляд смягчается.
Я чувствую, что нужно! Нужно ещё ей говорить! Нужно её на свою сторону перетянуть! Иначе я никак не спасу Никиту!
И говорю — с чувством, так, словно от моих слов зависит, по меньшей мере, Никитина жизнь!
— А у меня дочка… Розочка… А Никита — её папа. Ты с ним сидишь здесь? Ты беспокоишься о нём, да? Нам срочно его спасать нужно! Ты поможешь мне? Помоги, пожалуйста!
— Да как? Что я могу? Меня даже слушать никто не хочет!
Идея приходит в мою голову неожиданно.
Я и сама не знаю, как такое придумывается мною.
И вряд ли эта идея осуществима. Впрочем, попытаться стоит. У меня нет других вариантов.
Но опять же… Вдруг она откажется? Что тогда делать?
— А что если нам взять паспорт твоей мамы и написать от её лица это разрешение? А? Вряд ли кто-то будет сверять фотографии. Да и… Ну, что-то общее у нас есть. Волосы длинные чёрные.
Вижу, как у неё округляются глаза.
Качает головой отрицательно.
— Да как я её паспорт возьму? Она не даст.
Нет, чтобы сказать, что она в другом городе вместе с паспортом…
Отводит взгляд, видимо, осознав, что сказала нечто несовпадающее с предыдущими словами.
— Ой…
— Да я была у вас…
— Да мне просто…
Начинаем одновременно.
Она замолкает первой. Поднимает на меня какой-то странный… больной, печальный взгляд.
— А я бы вчера умерла. Если бы не Никита.
— Как? — ахаю я. — В смысле, умерла?
— А я никому не нужна… — у нее губы дрожат, лицо кривится, вот-вот разревется. — Мать меня такое заставляла делать… Говорит, что она в мои годы уже сама зарабатывала. А я, говорит, никчемная дура. И мне уже давно пора… И я такое делала…
Видно, у ребенка это — последняя капля. Она начинает плакать. Бегу к ней, обнимаю, прижимаю к себе. Глажу по голове.
Господи! Да как же так? Мать родная же!
И ее словно прорывает! Сквозь слезы говорит-говорит…
Рассказывает, как мать заставляла ее флиртовать с Никитой. Говорила, что, мол, он скоро их выгонит из дома, что она сама найдет себе крышу над головой, а вот ее взрослая дочка для нее точно камень на шее.
И вот в какой-то момент, мать позвонила вечером и приказала дочке прийти ночью в постель к отчиму, то есть к Никите.
То, что я слышу, не укладывается в моей голове! Поверить не могу, что так можно с родным ребенком поступать!
— Нет, она не хотела, чтобы дело дошло до… ну, сами понимаете. Она говорила, что мне нужно, чтобы он сам захотел и начал… приставать. А она пришла вовремя и поймала его на этом.
Боже!
Да тут нужно не только Никиту спасать, но и эту несчастную девочку.
И я решаюсь.
— Так! Я сейчас тебя к моей дочке отправлю. И не возражай! Позвоню подруге, она отвезет. Там у меня бабуля есть. Она меня спасла в своем время! И тебя будет защищать, как цербер!
— А как же паспорт? — всхлипывает она.
— Разберемся…
47 глава
— А что вы здесь, вообще, делаете? Проходной двор какой-то! У нас в этом крыле реанимация! Реанимация, вы понимаете или нет? Расхаживают тут! Без бахил, без халата! Кто вас сюда пустил?
— Станислав Романович! — имя доктора я прочитала на табличке, висящей на двери кабинета. — Там в приёмной люди после аварии. Я не нашла, у кого спросить. Я просто ваших порядков не знаю…
— Не знает она! Ну, и сидела бы, ждала. Нет же, в наглую прутся! Я только после операции! Час на ногах! И через… — выразительно смотрит на часы, висящие на стене. — Уже двенадцать минут у меня следующая операция!
Показывает глазами на бутерброды и чай, стоящие на столе.
И вот как тут, после такой отповеди, просить его о чём-то! А у него ещё и глаза такие… Ну, вот есть люди — посмотришь в глаза и сразу ясно, что добрый, отзывчивый. А этот нет — непреклонный, недовольный, злой даже.
Но… Иногда нужно идти в окно, если перед тобой закрывают дверь.
— Простите, Станислав Романович, но я все-таки скажу. Почему вы не делаете операцию Воронцу? Ему же она нужна, да? Он без неё умереть может? Верно? Так почему же тогда не делаете? Ждёте, чтобы сам умер?
Чувствую, как от лица отливает кровь и как сохнут губы, а руки начинают заметно трястись. В минуты самых страшных потрясений у меня всегда так происходит — организм реагирует.
— По средам и пятницам с десяти до двух у меня приёмные часы. Приходите, займите очередь и я отвечу на все ваши вопросы.
Такое ощущение, что он между нами возводит стену. Вот просто закрывается ею от меня, как непроницаемой ширмой.
Что делать?
От ужаса, что мне сейчас просто нужно уходить, а я ничего не смогла решить, сердце колотится в горле.
И я поворачиваюсь к двери.
Сегодня день какой хоть? Понедельник? До среды ещё дожить надо.
Никите надо до неё дожить!
Резко разворачиваюсь.
— Станислав Романович, если он умрёт… — губы начинают трястись, но я сглатываю и, до боли впившись ногтями себе в ладони, продолжаю. — Если он умрёт, я клянусь, я сделаю вашу жизнь невыносимой! Я на каждый приём ходить буду! Я к блогерам пойду! На телевидение! И всем расскажу, как ужасно вы относитесь к своим пациентам! Скажу, что вам плевать! Скажу, что он там… ум… умирал! А вы… вы не спасали! Из-за бумажки какой-то!
Я ещё столько всего сказать хочу! Но не получается. Позорно начинаю реветь.
Так и стою перед ним, высоким, уставшим, не очень молодым и не очень добрым человеком — со скривившимися губами, красным носом и мокрыми щеками.
Усмехнувшись, садится за стол и начинает есть.
— Угрозы… Угрозы, — произносит с набитым ртом. — Чего мне только не обещали такие, как вы. И убить, и живьём закопать в землю, и руки отрубить. Всего и не помню уже. Вот как раз за то, к чему меня вы подбиваете. За те случаи, когда я на себя ответственность брал, а пациент умирал на столе. Пуганый. Можете прям сейчас идти и начинать исполнять свои угрозы.
— Не поможете?
— Нет.
— Ну, вы бы хоть сказали мне, что делать! Пожалуйста! Прошу вас! Просто… Что мне сделать, чтобы он жил!
— Молиться.
Киваю.
Понятно.
Козёл ты, а не доктор!
Сердце такая злость переполняет, что я готова ему по морде сейчас дать!
Хрен с тобой!
Разворачиваюсь и вылетаю за дверь кабинета.
Бегу по коридору.
Слышу, как за спиной кто-то кричит голосом Станислава Романовича:
— Светлана! Где вы ходите, блин! Сюда! Немедленно!
И топот каблучков мне навстречу.
Пробегая мимо, Светлана бросает на меня удивлённый взгляд. Видимо, все-таки здесь, действительно, мне нельзя находиться. Но ничего не говорит — проносится мимо на зов своего босса.
— Почему у нас в отделении посторонние? — это последнее, что я слышу, прежде чем за ними закрывается дверь.
Иду к палате Никиты, уже понимая, что мне осталось только попрощаться, что вот сейчас меня просто выставят прочь из больницы! И нужно будет что-то серьёзное сделать, чтобы попасть обратно.
Миланы нет — ушла в свою палату. Её должны выписать после обеда.
Падаю на стул рядом с ним, утыкаюсь лбом в безжизненную ладонь и снова плачу.
Я обязательно тебя спасу! Обязательно!
Что угодно сделаю!
В Минздрав поеду!
В платную клинику!
Я выясню всё, денег найду!
— Никита, я вернусь. Очень-очень скоро вернусь к тебе. Обещаю, — шепчу ему сквозь слезы. — Ты только, пожалуйста, не умирай пока! Слышишь? Я очень тебя люблю! Ты нам очень нужен! Только не умирай!
