Пуленепробиваемый (ЛП) - Моронова К. М.

Я несколько раз поскальзываюсь на гравийной обочине парковки, но быстро выбегаю в поле с сухой травой. Оно не очень широкое, и на другой стороне я вижу чей-то участок. Шаги Романа настигают меня, отчего каждый вздох перехватывает.

Поле выводит к деревянному забору. Я легко перепрыгиваю эту трёхфутовую конструкцию (спасибо лёгкой атлетике в колледже, откуда я ушла), и оказываюсь на старом кладбище.

Горло горит, вижу плохо. Слишком темно, деревья нависают и загораживают лунный свет.

Я пытаюсь пересечь кладбище как можно быстрее, но спотыкаюсь о небольшой разбитый надгробный камень. Основной удар падения принимают на себя ладони и колени, простреливая болью руки и ноги. Я не успеваю встать, как Роман наваливается сверху. Крик вырывается из горла, когда он прижимает мои запястья к влажной траве и грязи.

Я смотрю в эти пустые глаза, понимая, что бы он ни собирался сделать, остановить его не получится. Ему всё равно — на меня, на себя, на что бы то ни было. Не нужно знать человека близко, чтобы понять: в нём живут демоны.

Если бы я уже не пережила худшую ночь в своей жизни с Каллумом, возможно, я бы оцепенела от страха, но тёмная часть меня хочет сдаться. Позволить ему прикончить меня, как объедки — что-то злое в этом приливе адреналина будоражит.

Глаза Романа сужаются, когда мои руки слабеют, а дыхание замедляется, и я взглядом приказываю ему выложиться по полной.

— Ты такая жалкая, — рычит он, наклоняясь и проводя языком вверх по моей шее.

Мурашки бегут по позвоночнику, в животе затягивается тоскливый узел. Он переносит вес на мои зафиксированные запястья, вдавливая их глубже в землю. Запах влажной земли и травы наполняет мои чувства, мгновенно возвращая в ту ночь, когда Каллум пытался меня убить.

Странно, как такая мелочь, как знакомый запах, может стать триггером. Он выдёргивает тебя обратно в тот момент времени, который до сих пор живёт в самой тёмной глубине твоей души, запертый в могиле твоих воспоминаний, откуда ужасные люди лишь изредка шевелятся. В груди разливается первобытный ужас.

— Зачем ты сделал это со мной? — плачу я, забыв, что сейчас в грязь прижимает меня Роман.

Я думала, что пережила ту травму, но, видимо, нет. Она всё ещё преследует меня. Я вижу только Каллума и то же чудовищное отсутствие души у него в глазах.

Я моргаю пару раз и понимаю, что на меня смотрит Роман, а не Каллум. Роман приподнимает бровь, пытаясь понять, что творится у меня в голове. Его запах окутывает меня, словно туман холодным утром, смывая запах погребения заживо.

Он ослабляет хватку на моих запястьях, и в этот момент я тянусь к нему, обвивая руками его шею и прижимаясь к нему так, будто это он помог мне выбраться из рыхлой земли той ночью. Роман замирает насмерть, удерживая нас на весу ладонями, утопленными в землю.

Этот жестокий, прекрасный мужчина пахнет машинным маслом и тиковым деревом. Кто-то, кто часто моется, но постоянно возится с двигателями. Прекрасный запах. Он лучше смерти. Это самый чудесный запах, который я когда-либо встречала.

Спустя секунду ясности я понимаю, что обнимаю того, кто только что гнался за мной по кладбищу.

Я задыхаюсь и быстро отпускаю его. Роман остаётся неподвижен, но его холодный взгляд прикован ко мне.

— О, теперь ты хочешь быть милой девочкой и бросаться в объятия? Вот в чём проблема: я не думаю, что ты уедешь, если только не заставлю тебя. Или я не прав?

Я проглатываю гордость. Я не знаю, что ему сказать.

— Я уеду, обещаю. Я покину город, как только разберусь с делами наследства моего дяди.

Лицо самого дьявола широко ухмыляется мне — но эта ухмылка даже близко не касается его глаз.

— Нет, детка, ты уезжаешь сегодня ночью.

Он садится, теперь мои запястья прижаты его бёдрами с обеих сторон. Он расстёгивает ремень и выдёргивает его из штанов… связать меня, очень надеюсь. Потому что это было бы лучше, чем другая мысль, бродящая у меня в голове.

О боже. Какого чёрта происходит в Бэйн-Фолс?

Глава 2

Брайар

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, и в моём голосе слышен страх. Руки дрожат по бокам, я пытаюсь вырваться из его хватки, но тщетно.

Роман театрально закатывает глаза, будто я неблагодарная за то, что он посмел до меня дотронуться.

— Показываю, из чего на самом деле состоят кошмары, — говорит он язвительно, приподнимаясь с меня ровно настолько, чтобы перевернуть меня на живот.

В рот набивается грязь, когда он толкает мою голову вниз, а затем стягивает мои запястья своим ремнём. Это толстая кожа, почти будто она специально сделана для связывания человека.

Я не считала его убийцей, но, блять, если туфля налезла, значит, она твоя.

Из моего горла вырывается звук — не то всхлип, не то хрип, — когда Роман заставляет меня подняться на ноги. Его запах снова пронизывает меня. Не будет натяжкой предположить, что он работает в той же мастерской, что и остальные парни.

Клянусь Богом, если я выберусь отсюда живой, сожгу это место дотла за то, что они позволяют ему делать со мной. Разве мамочки не учили их не связываться с тем, кому уже нечего терять?

С губ срывается всхлип, когда он разворачивает меня лицом к себе. В тусклом свете сложно разглядеть черты его лица — кроме его пустых глаз. Они посылают дрожь по всей моей нервной системе. У меня нет ни тени сомнения, что он убивал людей раньше. У человека не может быть такой спокойной, порочной ауры, если он не видел, как гаснет свет в чужих глазах.

Роман не утруждает себя разговорами со мной. Вместо этого окидывает меня взглядом, отмечая перепачканную грязью одежду, в которую я вымазалась, а затем разворачивает меня лицом к темноте кладбища. Обхватывает мои связанные запястья и толкает в сторону дальних надгробий. Я спотыкаюсь и теряю контакт с его рукой.

Как только оказываюсь свободна, думаю попытаться добежать обратно до закусочной, но решаю, что, вероятно, именно этого он от меня и хочет. Должно быть, его заводит чувство власти и то, как люди обсираются от страха. Поэтому я не поддаюсь.

Роман смеётся — злобно и безжалостно, от этого звука я напрягаюсь. Его рука обхватывает мою талию, прижимая меня к его боку.

— Ты правда меня не боишься, да?

— Нет, — говорю я твёрдо, пытаясь отогнать воспоминания, которые навевает на меня запах кладбища, и оставаться в настоящем.

Он разглядывает меня мгновение.

— Но ты боишься кого-то другого.

Моё молчание становится для него достаточным ответом.

Он фыркает.

— Ты одна из самых тупых девчонок, которых я встречал. Шлюха. Ты собиралась переспать как минимум с двумя из них сегодня ночью, да? — Его голос звучит хрипло и проникает в самую суть меня. Ярость снова подкатывает к горлу.

— Почему? Ты завидуешь, что они привлекают женские взгляды, потому что не такие уродливые, как ты?

Он сжимает челюсть, хватает меня за ворот худи, притягивает близко к себе и шепчет мне прямо в губы:

— Завидую? Тому, что они делят такую безыскусную девку, как ты?

Безыскусную? Это как гребаная пощёчина. Я не отвечаю на это. Если он хочет называть меня шлюхой — что ж, я сыграю эту роль.

Я просто начинаю стонать так громко, как могу, чтобы шокировать его, и это срабатывает как по волшебству. У всех срабатывает природный рефлекс — паника, когда они не ожидают, что кто-то начнёт стонать.

Его ладонь тяжело опускается на мой рот.

Идеально. Мои зубы впиваются в его пальцы.

— Ай, какого хуя! — ругается он и швыряет меня на землю. — Теперь я тебя правда закопаю, чёртова выскочка. — Он кипит от злости.

Мой смех льётся свободно, и это удивляет его, когда он наклоняется и тащит меня за руки. Мои штаны мокрые на коленях, и я уверена, что кровоточу как минимум в десяти местах.

Ничего из этого не смешно. Но я не могу перестать хихикать, и я вижу, что это бесит его до невозможности.

Он швыряет меня к старому надгробию и достаёт что-то из-под куртки. Я щурюсь, пытаясь разглядеть.