Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

Теперь я слушалась так хорошо, как только могла. За любую провинность наказание следовало быстрее и оказывалось суровее, чем я могла вынести. Думаю, они намеренно ужесточили режим. Пав стал особенно строг — не спускал ни малейшей оплошности. Его стек опускался при малейшем поводе. А слова «Плохая собака!» обрушивались на меня, как удар плети, заставляя сжиматься.

Пару недель назад, одинокая и отчаянно жаждущая внимания, я скулила у двери клетки, умоляюще глядя на проходящего Пава, пуская в ход все свои старые уловки. Пав и Арлебен отреагировали мгновенно. Но вместо того чтобы просто затолкать меня внутрь, они вытащили меня, уложили на холодный металлический стол, привязали и принялись жестоко избивать вдвоём. Они били по одному и тому же месту — узкой полоске на заднице — снова и снова, пока я не взвыла и не забилась в истерике.

Потом меня зашвырнули обратно в клетку и заставили часами стоять на четвереньках, продев под мышки и бёдра тонкие жёсткие прутья так, что опираться на них было невыносимо больно. Кольцо в носу пристегнули к решётке, в рот засунули мерзкий кляп, а в израненную задницу — толстый фаллоимитатор, прикованный к прутьям. Унижение было таким острым, что хотелось сжаться в комок, но я не могла пошевелиться.

О да, теперь я делала то, что мне велено.

Целый день я смотрела сквозь решётку, переползая из одного неудобного положения в другое, в тщетной надежде, что кто-то посмотрит на меня, скажет что-то, коснётся, отругает, ударит. Рука в рукавице коснулась металла, сжимающего тело, и лёгкое прикосновение к внутренней стороне бедра отозвалось пульсацией внизу. Мышцы сжались, бёдра задрожали. Мне удалось потереть ремнём о перекладину и издать звук. Я подумывала о том, чтобы специально разозлить кого-нибудь и получить взбучку — лишь бы привлекли внимание. Но тут же накатила волна выученного страха. Я свернулась калачиком и задрожала, на мгновение ощутив себя так, будто я и правда что-то натворила.

Постепенно прилив схлынул. Я напомнила себе, что лучше не высовываться, успокоилась и попыталась расслабить мышцы, нывшие после утренней тренировки.

Тренировки на тренажёрах продолжались, но большую часть времени я теперь бегала в упряжке. Арлебен проводил много занятий — у него, похоже, был большой опыт. Сначала он снял с меня пояс верности, а затем затянул на мне упряжь туже, чем любой корсет. Корсеты всегда давят сильнее на одни участки и слабее на другие, в зависимости от того, насколько тело соответствует форме. Но ремни упряжи можно подогнать идеально. Арлебен так и сделал, затягивая их всё туже и туже. Пояс верности вернули на место, и моя талия стала гораздо уже, фактически став частью упряжи. Одни ремни крепились к поясу, другие обхватывали промежность, растягивая половые губы, распухшие под металлическими накладками. Ремни туго стягивали грудь, заставляя её торчать вперёд. Тонкая металлическая пластина между ягодиц крепилась и к анальной пробке, и к красивому пушистому хвосту — рыжеватому, под цвет моих волос. В упряжи имелись крепления для рук, которые заводились высоко за спину. Уздечка с мундштуком была толстой и прочной, ремни туго стягивали голову, уходя от затылка к точке между лопатками.

Костюм дополняли прочные сапоги, отлично защищавшие ноги.

Потребовалось время, чтобы научиться просто двигаться в таком снаряжении, не говоря уже о том, чтобы бегать. Меня снова и снова заставляли выполнять одни и те же движения: шаг, медленная рысь, быстрая рысь с высоким подниманием коленей и прямой спиной. Кажется, у лошадей и джонтов это называется выездкой.

Я снова чувствовала себя так, будто только учусь. Я не понимала, чего от меня хотят, приходилось действовать методом проб и ошибок. Я научилась реагировать на невербальные сигналы, но чаще всего даже не видела того, кто меня тренировал, — мешал пот, слёзы, голова была опущена и стиснута уздой. Ориентирами были только окрики, рывки поводьев и кнут. Кнут хлестал по задней поверхности бёдер, если я недостаточно высоко поднимала колени. Он больно бил по ягодицам, если я бежала недостаточно быстро. Он обвивал грудь снизу, заставляя выпрямляться ещё сильнее, чем позволяла упряжь.

С этим я справлялась.

Поначалу я никак не могла уловить тонкости темпа и движений, понять, как бежать эффективнее и красивее. Я знала, что именно этого они добиваются, потому что, когда я становилась грациознее и собраннее, меня били реже. Я не понимала, как это происходит. Приходилось отбрасывать все мысли и сомнения и просто позволять кнуту учить меня. Я по-прежнему напрягала все нервы, чтобы делать то, что от меня ждали, но только за счёт немой физической реакции на тренировку. Если я пыталась сознательно анализировать, что получается, а что нет, пыталась взять инициативу, то неизбежно зажималась, слишком сильно налегала на постромки, сбивалась с ритма, нарушала симметрию — портила всё. А когда я отдавалась во власть поводьев, упряжи и хлыста, то каким-то образом, обливаясь потом, плача и задыхаясь, делала всё правильно.

В конце концов я стала меньше их раздражать и возвращалась в клетку с меньшим количеством полос и синяков на ноющем теле. Иногда я слышала: «Хорошая девочка, Джиди!» — и это было так приятно, что я едва сдерживала слёзы. Только когда я вела себя особенно хорошо, Хозяин позволял мне слизывать пыль с его сапог.

Иногда к Хозяину присоединялись один-двое мужчин, чтобы посмотреть на тренировку. Я замечала их, пробегая круг. Они сидели, склонив головы друг к другу, но смотрели на меня и переговаривались. У меня возникло чувство, что это не обычные посетители. То, как они смотрели, напомнило мне группу, которая подходила к помосту на аукционе. Меня охватила тревога в предвкушении того, что будет дальше. После тренировок Хозяин позволял им гладить мою грудь, и поначалу я боялась: эти мужчины явно хотели меня. Значит ли это, что Хозяин может меня продать? Я поворачивала голову к нему, насколько позволяла упряжь. Но он крепко и коротко натягивал поводья, пока меня лапали, и это успокаивало.

А потом, однажды, после разминки появилось кое-что новое.

Сооружение из дышел и двух больших, очень тонких колёс с сиденьем посередине — что-то вроде одноколки. Вот, значит, какая была задумка… Меня запрягли, натянули тяжёлую уздечку с удилами и поводьями так, что малейшее движение передавало их требования моему беззащитному рту. А потом впервые надели шоры — я видела только то, что прямо передо мной. Это оказалось на удивление страшно. Я чувствовала себя как животное, которому после операции надевают намордник, чтобы не лизало раны. Я беспокойно вертела головой, пытаясь расширить поле зрения.

Затем дышла пристегнули к моим бёдрам. Я чувствовала дополнительный вес, но он был незначителен, пока Хозяин не уселся в седло. Вот тогда я ощутила его по-настоящему. Как я вообще смогу тащить такую тяжесть? Сколько он будет меня мучить, прежде чем поймёт, что мне не справиться? И всё же тяжесть его тела, давящая на мои бёдра, приносила странное удовольствие. Как это описать? Я была его животным. Он не мог ездить на мне верхом, и меня это вдруг опечалило. Но я могла его… нести. Он мог использовать меня, а я — служить Хозяину, которому поклонялась, но по-новому.

Сзади что-то подкручивали. Я чуть наклонилась вперёд, принимая вес дышел на бёдра. Затем Хозяин цокнул, поводья ударили по плечам, и кнут обжёг ягодицы. Я шагнула вперёд, чуть не упав под тяжестью, но упёрлась бёдрами и сдвинула повозку с места. Удары по ягодицам и бёдрам гнали меня вперёд. Я старалась не дёргаться от каждого касания, не сбиваться с ритма. Вскоре, к собственному удивлению, я перешла на медленную рысь. По инерции поводья ослабли, давление на бёдра уменьшилось, и в ответ на поощрительные взмахи кнута и цоканье Хозяина я ускорилась. Поводья направили меня на ровную дорожку, проложенную вокруг поля. По ней я действительно могла бежать! У меня получалось!

Первый восторг помог мне пережить изнурительные тренировки, последовавшие за этим. Я снова чувствовала себя новичком. Все движения пришлось корректировать с учётом веса за спиной. Центр тяжести сместился — стал намного тяжелее.