Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

Было очень странно тянуть груз бёдрами. На Ранисе, если бы мне нужно было что-то тащить, я бы использовала руки и плечи, прикладывая вес верхней части тела. Обвязка на моём торсе была не просто для красоты — она частично передавала нагрузку на плечи и грудь. Но, не имея возможности использовать руки, не имея возможности даже наклонить голову вперёд, я оказалась в крайне неудобном положении.

Повороты оказались чем-то новым. В некотором смысле я превратилась в четвероногое, неспособное наклоняться вбок, или в маленькое двуногим с огромным жёстким хвостом. На последующих тренировках Хозяин — казалось, он и сам учился — заставлял меня входить в повороты всё круче и на всё большей скорости, пока мы не достигли предела, за которым я уже не могла удержаться на ногах и опрокидывалась.

Но в тот первый день он в основном работал над скоростью, плавными стартами и мгновенным подчинением командам, которые отдавал поводьями, кнутом и голосом. Я уже знала множество сигналов наизусть и могла полагаться на некоторые автоматические реакции, которые во мне выработали. Но постоянно приходилось бороться, чтобы соответствовать новым требованиям. Когда я уставала, ноги начинали заплетаться, ритм сбивался, и кнут больно стегал меня. Я задыхалась, вскрикивала, когда грудь сдавливали ремни безопасности. Пот катился по лбу, заливал глаза, смешиваясь со слезами.

Я понимала, зачем нужно высоко поднимать ноги: я боялась споткнуться и упасть лицом вперёд, ведь руками защититься было невозможно. Но когда в конце этого изнурительного первого дня я всё-таки потеряла равновесие, я не упала. Вес, который я тащила, был так велик, что я повисла на дышлах и провисела достаточно долго, чтобы снова встать на ноги.

Облегчение длилось недолго — Хозяин компенсировал отсутствие удара лицом об землю тем, что хорошенько отходил меня по спине.

С тех пор каждый день тренировок включал эту «угрюмую» работу. Арлебен водил меня, если Хозяина не было. Он был очень требователен к технике, добивался идеальной симметрии движений и точного положения ног. Каждый день они загоняли меня до изнеможения, но со временем я стала бегать быстрее и дольше. Я освоила этот странный способ передвижения: верхняя часть тела намертво зафиксирована, грудь лишь слегка покачивается в креплениях. Ноги, конечно, были свободны, как только с них сняли путы, но я могла делать только то, чего требовала жесткая дисциплина.

Между ног моя пленная, нежная, вечно жаждущая плоть раскрывалась и трепетала. Пробка в заднице двигалась взад-вперёд в такт бегу, и её присутствие посылало волны тревожного возбуждения и непрерывное, нескончаемое напоминание о том, что я очень плохая девочка.

Хозяин добавил вагинальный фаллоимитатор к анальному. Обычно я могла бесконечно извиваться с ними под поясом и не кончать. Но сейчас всё было иначе — из-за тяжести, которую я тянула. Возбуждение сводило с ума. Я сделала несколько ошибок и чуть не вылетела с трассы, содрогаясь от первого за долгое время оргазма — после той, почти забытой, катастрофической выходки на свободе. За этот проступок меня жестоко наказали (оно того стоило). Через некоторое время Хозяин попробовал снова, но с гораздо более тонким фаллоимитатором. Он вызывал не такое беспомощное возбуждение во время бега, но всё же достаточное, чтобы я бежала быстрее, ощущая его мягкое давление. Возбуждение нарастало, но не могло завершиться оргазмом. Однако я не теряла надежды, и, думаю, это придавало сил, давало ощущение полёта, которое превращало боль от ударов кнута в почти экстатическую, сконцентрированную энергию.

Большую часть времени я либо была в упряжке, либо сидела в клетке. Всё, что касалось меня, было жёстким, сковывающим или причиняло боль, а часто — и то, и другое, и третье. Когда по вечерам он нежно касался меня, гладил живот выше пояса или ласкал грудь, от этой контрастной сладости благодарное тело становилось податливым и слабым. Большинство вечеров я проводила на полу у ног Хозяина, испытывая огромную благодарность за любое прикосновение. Но чистое наслаждение было редким и коротким, и оттого ещё более ценным.

Иногда по ночам он завязывал мне глаза и приковывал локти к спине так, чтобы рукавицы касались груди. Тогда он заставлял меня выгибаться и снова и снова подставлять ему свои беззащитные холмики, не зная, что последует: тёплые губы или жёсткий удар плетью.

Если в тот день я вела себя хорошо, он позволял мне сосать — иногда часами. Если плохо — просто обездвиживал и трахал в рот через кляп.

Когда он хотел почитать, я становилась подставкой для ног. Моя задница оказывалась удобно развёрнутой, так что он мог шлёпать меня, если я шевелилась. Я изо всех сил старалась не двигаться, но, к стыду своему, в конце концов всегда не выдерживала. Я с благодарностью ощущала тёплый вес его ног на своей спине, но они были очень тяжёлыми. Но это был контакт, и я жаждала его.

Если книга ему нравилась, моя жизнь в качестве мебели становилась невыносимой. Я дрожала и корчилась под ним, и с каждой главой сохранять позу становилось всё труднее. Когда он опускал ноги, облегчение длилось недолго: он вынимал у меня изо рта кляп и отправлял за длинной тонкой тростью с ужасным зубчатым наконечником. Когда я приползала обратно, неся трость в зубах, он вставлял кляп на место и снова клал ноги на мою спину — ещё на несколько глав.

Короткая передышка и страх перед отравленной тростью на время придавали мне сил. Но как только наказание возобновлялось, оно неизбежно становилось всё более жестоким. Так продолжалось, пока он не дочитывал книгу или пока я не падала без сил.

Деревенская девушка

Дом Терина находился в маленькой деревушке Баттер-Хилл на Нижнем Архипелаге. Из окон открывался вид на длинную речную долину, а море было совсем рядом. Дом был в бессрочной аренде от старшей кузины, которая теперь счастливо жила в городе на Северном континенте в составе группы из пяти человек. Терин тоже предпочёл бы городскую жизнь, особенно учитывая цены на топливо для аэрокаров, но дом был бесплатным, большую часть работы он делал удалённо, так что жить можно. Баттер-Хилл находился прямо через долину от деревни, где он вырос, так что он чувствовал себя как дома. Большинство его братьев по-прежнему жили там, в партнёрствах или кластерных общинах, и были слишком заняты, чтобы навещать его. Их слегка озадачивало, что их общительный брат живёт один, и время от времени они пытались свести его с кем-нибудь. Боте, следующий за ним по старшинству брат, недавно заметил, что рад, что Терин завёл питомца для компании.

Терин сидел в тени под навесом у боковой стены дома и работал за экраном, а Визай лежала у его ног. Тут через забор перегнулся сосед. Йегра был мужчиной в годах, у него была всего одна спутница жизни, и он помешался на драгоценных розах и их вредителях. То, что Терин недостаточно рьяно боролся с сорняками, иногда его раздражало, и он отпускал колкие замечания, изображая обиду. Но в душе он был хорошим человеком.

— Йегра, ты где пропадал? Уезжал куда-то?

— Мы ездили в Сомис, Чэму колено лечили. Решили задержаться, устроить себе праздник. — Он покосился на Визай. — Это что такое?

— Домашняя женщина.

— Серьёзно? Где взял?

— У друга купил. Ну, точнее, половину. А ты что думал?

— Хм, нормально, — буркнул Йегра без особого интереса. — Странное животное, однако.

Она выглядела слишком похожей на человека, но недостаточно, и это его смущало.

— Какая-то разновидность примата, да? Чем кормишь-то?

— Человеческой едой. Вообще она всеядная.

Терин улыбнулся, вспомнив утро, когда скормил ей кислую оррту, которую она терпеть не могла, но не посмела отказаться.

— Выглядит странно, но, по крайней мере, от неё шума нет, — заметил Йегра. — В отличие от собаки Пратчета. Та полночи пролаяла.

Терин попытался изобразить сочувствие, но Йегра не заметил. Сосед был одной из причин, по которой Терин не мог наслаждаться криками Визай в открытую. Он погладил тёмную голову своей любимицы, и она потёрлась о него, как кошка. Йегра бросил последний косой взгляд и вернулся к обрезке самоцветных роз.