Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

Гарид покачал головой.

— Она не может его заслужить; как рабыня, она не имеет права на оргазм.

— Никогда?

— У рабов нет прав. Если я захочу дать ей оргазм просто так, по своей прихоти, это будет мой выбор. Всё, что она может сделать, — это никогда, ни за что не пытаться его получить. Если бы она пыталась довести себя до оргазма или манипулировала мной, чтобы я довёл, она бы всё равно считала, что это в её власти. Я никогда не позволю ей кончить, если она так думает. И она научилась этого не делать.

— Так ты когда-нибудь позволишь ей кончить снова? — спросил Терин.

— Как только буду уверен, что она поймёт, поймёт в глубине души, что оргазмы полностью зависят от моей прихоти и не имеют никакого отношения к тому, чего она хочет, она, возможно, будет получать их время от времени.

— Но ты всё время дразнишь её, не так ли? — сказал Серивар. — Я видел фаллоимитаторы в этом поясе.

— О да, но дело не только в них. Я довожу её до предела, а потом останавливаюсь.

Двое других были потрясены и возбуждены такой жестокостью.

— Как часто?

— Почти каждый день.

— Ты хочешь сказать, что она выдерживает всё это и даже не пытается кончить? — недоверчиво спросил Серивар.

— Теперь может. Как я уже сказал, она учится. Урок не имел бы значения, если бы не был таким трудным. Думаю, это единственное, что больше всего помогает ей понять, кто она такая.

— Думаю, это происходит во время тренировки пони, — сказал Терин. — Они должны знать, что они животные, и на ипподроме понимают, что не могут думать за себя.

— Это помогает, — согласился Гарид. — Но это их возбуждает, как и нас, знаешь ли. Всё это возбуждает: побои, бондаж. Если мы всегда будем удовлетворять это их желание, позволять им получать удовольствие, то… не знаю, для меня отношения становятся взаимными, баланс соблюдается. Это неписаный договор, игра.

— Не думаю, — сказал Терин. — Полагаю, я мог бы согласиться с тем, что сам решаю, пускать Визай или нет. Я просто решаю, что пушу её, даже если немного задержусь, потому что мне это нравится.

— Конечно, это веская причина, — согласился Гарид. — Но знает ли Визай, что ты мог бы её не пускать? Или она считает, что имеет право прийти, потому что всегда приходит?

Терин откинулся на спинку стула, обдумывая. Гарид продолжил:

— Когда я только купил свою рабыню, я часто доводил её до оргазма, и мне это нравилось. Я сам решал, когда и как, так что всё было в порядке, — он немного задумался. — Это ещё и укрепляло нашу связь.

Титс скрылась из виду, но теперь трое могли видеть, как она тащит тяжёлый груз. Они молча наблюдали с минуту.

— Но я начал понимать, какое удовольствие можно получить, доставляя ей боль, и насколько это усиливает ощущения. Никто, кроме меня, не может и не станет удовлетворять эту потребность, в том числе и она сама. У меня есть ключи. Она полностью зависит от меня. И я слежу за тем, чтобы эта потребность была постоянной и сильной.

Серивар задумчиво произнёс:

— Я видел, как некоторые хозяева идут в противоположном направлении и заставляют своих рабов кончать снова и снова, пока не станет больно.

— Что ж, по крайней мере, это признак власти, — сказал Гарид. — Меня это совсем не привлекает, но в этом есть смысл.

Терин, поразмыслив, высказался:

— То, что работает, может зависеть от женщины и от того, что нравится владельцу. Некоторых женщин унижает, когда их заставляют кончать. Так что это весело, особенно на публике. Некоторым из нас — например, Серивару — нравится давать рабам послабления, чтобы потом с удовольствием подчинять и показывать, кто здесь главный, снова и снова. Разве не так?

Серивар кивнул.

— А некоторые из нас, как я, получают удовольствие, доставляя женщинам наслаждение, не меньше, чем причиняя боль. Пока мы получаем то, что хотим, и рабы под контролем, какая разница?

Гарид некоторое время молчал, глядя на облака, плывущие по остывающему небу. По мере приближения они становились всё более разноцветными. Затем он кивнул.

— Ты прав. Нет единого способа. В конце концов, какой смысл быть владельцем, если не можешь делать всё по-своему?

Тем не менее у каждого появились новые мысли. Терин и Серивар оба планировали ещё немного подразнить своих рабынь и помучить, просто чтобы посмотреть, к чему приведёт. А Гарид размышлял, как использовать шокер с анальной пробкой для тренировки пони.

К тому времени, как гости собрались уходить, уже стемнело. Поднимая аэрокар в воздух, Гарид оглянулся на дом. Серивар сидел на веранде, а маленькая женщина — у него на коленях. Её лицо было прижато к его груди, одна рука едва виднелась на плече. Казалось, она без остатка отдала ему своё уставшее тело. Серивар одной рукой гладил её, а другой весело махал им.

Вечеринка

Однажды после гонки я заметила, что дорога домой заняла больше времени, чем дорога на старт. Куда мы едем? Аппарат остановился, и мне пришлось довольно долго размышлять над этим, сидя в ящике.

Я проиграла забег и всё ещё шмыгала носом, вытирая его рукавицей. Я не могла потереть другое место, которое тоже жгло. Хозяин в последнее время стал сильнее меня подгонять, посылая электрические разряды через анальную пробку, чтобы я бежала быстрее или в ответ на любое колебание. В первый раз я была напугана до полусмерти, но, кажется, побежала чуть быстрее. Если у меня и оставалось какое-то сознание во время забега, если я была чем-то большим, чем тупое дрессированное животное, то первый разряд уничтожил это окончательно. С этой штукой в заднице, с этой угрозой, с этими ощущениями я совсем потеряла рассудок. Я едва понимала, впереди я или позади. Глаза так слезились под шорами, что я почти ничего не видела, а при нечётком зрении высшие отделы мозга получали ещё меньше стимулов. Я просто подчинялась поводьям, хлысту и голосу Хозяина, бежала вперёд, испытывая страх и не колеблясь ни секунды.

Хозяин наконец открыл ящик и вывел меня за уздечку. Я сразу узнала это место — то самое, где мы впервые участвовали в скачках и где с тех пор бывали много раз. Но после гонок в других местах мы сюда не возвращались. На этот раз вместо атмосферы соперничества и поддразнивания я почувствовала приближение праздника. Женщины были повсюду: сидели на коленях у мужчин, стояли на коленях, заложив руки за спину, и позволяли играть со своей грудью. Мужчины смеялись глубоким смехом. Они шли от конюшен и гаражей к террасе, ведя за собой или неся на руках рабов.

Хозяин вёл меня на поводке за унизительное кольцо в носу, на четвереньках, в наколенниках, которые не давали подняться. Почти ни у кого из других женщин не было колец в носу, не говоря уже о том, чтобы их вели на поводке. И очень немногие носили рукавицы, как я. Я видела, как они пользовались руками, даже когда ели!

Я почувствовала, что Хозяин стал другим. Он не так сильно сжимал поводок и не держал его так коротко. Он просто расслабился… или это что-то значило?

Он сел на террасе и поставил меня на четвереньки перед собой, чтобы я служила подставкой для ног. Я приготовилась принять эту честь и изо всех сил старалась не шевелиться. Я мельком видела рабынь, лежащих на спине на столе, широко раздвинув ноги, и обслуживающих всех желающих. Я слышала их крики удовольствия и думала о том, как меня будут жёстко трахать, и хотела, очень хотела, чтобы я это заслужила… Нужно было быть очень осторожной, не шелохнуться, иначе Хозяин хлестал плетью. Моя влажная, запертая киска сжималась вокруг пробки, и по всему телу пробегала дрожь.

Гарид откинулся на спинку кресла и наслаждался представлением. Он чувствовал, как под ногами едва заметно дрожит маленькое тело, и ему почти не нужно было смотреть вниз, чтобы хлестнуть её плетью. Он знал: она страдает скорее от унижения, чем от боли, и это тоже доставляло ему удовольствие.

Терин сел рядом.

— Ну что, теперь, когда ты наконец к нам присоединился, что думаешь?