Развод. Ты подарил ей мой дом
Глава 1. Выписка
Глава 1. Выписка
— Я люблю твою сестру. Ты с ребёнком здесь жить не будешь.
Муж стоит в дверях нашего дома. Я смотрю на него, потом на спящего сына в конверте.
— Ты поэтому не приехал за нами в роддом?
Он отводит глаза.
Из кухни выходит моя младшая сестра. Босая. В его рубашке. Подходит к мужу, обнимает со спины и прижимается губами к его плечу.
Он накрывает её руки своими.
Я крепче прижимаю сына. Шов после кесарева тянет так, что приходится опереться о дверной косяк.
— Давно?
— Не начинай, — морщится муж. — Мы не планировали. Так получилось.
Сестра молчит. Та самая девочка, ради которой после смерти родителей я бросила институт и пошла работать. Я проверяла её уроки, сидела у кровати, когда она болела, копила на выпускное платье. Потом оплачивала учёбу.
Полгода назад сама привезла её сюда.
— Мне больше некуда идти, — плакала она тогда.
Теперь некуда идти мне.
— Собирайте вещи, — говорю я. — Оба.
Муж наконец смотрит мне в глаза.
— Ты не поняла? Уйдёшь ты.
— Этот дом построен на деньги от продажи моей квартиры.
Он молчит.
Сестра выходит из-за его спины.
— Дом оформлен на меня.
Я жду, что муж её поправит. Скажет хоть что-нибудь.
Вместо этого он берёт с комода мою сумку, которую я приготовила к выписке, и ставит за порог.
— Поживи пока у моей матери. Твоей сестре сейчас нельзя нервничать.
Она кладёт ладонь на живот.
— Я тоже беременна.
Миша шевелится в конверте. Из-под белого чепчика высовывается сморщенное ухо. На выписке акушерка поправляла его и смеялась: серьёзный мужчина, всё ему не так. Я тогда тоже смеялась. До сих пор на телефоне лежит фотография, где мы стоим у бумажного облака с надписью «Счастливого пути».
Мне нужно переложить сына на другую руку. Такое простое движение, а я не могу понять, как его сделать. Поднять локоть, поддержать шею. Сначала шею.
— Дай сюда, — Павел протягивает руки.
Отступаю.
Он удивлён. Ещё час назад я послала ему сообщение: «Нас уже одевают. Ты где?» Потом звонила. Потом стояла с пакетом у выхода, пока другие женщины по очереди исчезали в объятиях мужей.
— Я сама.
Ксюша поправляет воротник рубашки. На запястье у неё серебряные часы. Я купила их за окончание института. Помню, как она вертела рукой в такси, подставляя циферблат солнцу.
— Вы оба знали, что я сегодня приеду.
— Мы собирались поговорить, — говорит Павел. — Нормально. Ты могла бы сначала позвонить.
Я смотрю на телефон в его руке. Чёрный экран. Мой последний вызов был двенадцать минут назад.
— Поставь сумку в машину, — говорит он сестре. — Ир, не надо сцены на пороге. Соседи увидят.
За его плечом на лестнице стоит детская кроватка. Белая, с буковыми ножками. Мы выбирали её вечером, с ноутбуком на коленях. Паша говорил, что сыну всё равно, где спать, лишь бы мама была рядом. Я обиделась и потом долго объясняла, почему мне важно сделать красиво.
Он помнит, для кого эта кроватка. Или уже нет?
— Мне нужны документы. И вещи Миши.
— Мама всё приготовила.
Только теперь замечаю у стены два пакета. Один из супермаркета, другой прозрачный, из роддома. В прозрачном аккуратно сложены голубые распашонки. Свекровь умеет складывать вещи так, что ни один рукав не выступает.
Она знала.
От этой мысли наконец приходит боль — не там, где шов. Девять лет я поздравляла Людмилу Викторовну с днём рождения раньше её сына. Возила на обследования, покупала лекарства, отвозила банки с вареньем, потому что Паша вечно забывал. За неделю до родов она сказала мне: «Теперь главное — беречь нашу семью».
— Паспорт где?
— В твоей сумке. И обменная карта, и всё остальное. Я проверил.
Павел говорит терпеливо. Так он объяснял покупателю, почему шкаф не может быть готов раньше срока. Я знаю эту интонацию: если произносить достаточно спокойно, человек перестанет требовать невозможного.
Миша открывает рот и плачет. Сначала коротко, словно пробует голос, затем обиженно, во всю грудь.
Время кормления. В машине я надеялась, что успею доехать домой.
— Можно мне пройти? — спрашиваю я. — Покормить.
Павел замолкает. Ксюша смотрит на него, затем на меня.
— Ира, ты специально? Сейчас начнёшь устраиваться, и что дальше?
Я слышу каждое слово. Не могу потом сказать себе, будто неправильно поняла.
— Ты предлагаешь мне кормить шестидневного ребёнка на улице?
Паша отодвигается. Сестра убирает руку с его спины.
Прохожу в гостиную, сажусь на край дивана. Того самого, обивку к которому выбирала на складе, где пахло поролоном и кофе из автомата. Расстёгиваю блузку. Руки постепенно начинают слушаться.
Миша хватает грудь и сердито сопит. Я смотрю на его затылок. На маленький вихор. Сейчас мне нельзя развалиться. Он не понимает, что произошло. У него есть только голод и мои руки.
Павел стоит в дверях гостиной.
— Мы не бросаем тебя без помощи.
— Уйди.
— Ира.
— Я кормлю. Закрой дверь.
Он ещё несколько секунд смотрит на меня, словно я нарушила наше соглашение. Потом выходит.
На столике лежит квитанция за электричество. Рядом игрушечный жираф, которого я поставила здесь перед родами. На окне — моя рассада базилика. Ничего не сдвинулось. Я отсутствовала шесть дней, а дом успел стать чужим.
Телефон лежит у меня на коленях. Открываю контакты и нажимаю на Нину.
— Ну? — отвечает она сразу. — Вы уже дома? Я вам суп сварила. Только не говори, что твоя свекровь опять решила…
— Нин. Можно я к тебе приеду?
Она не спрашивает почему.
— Адрес тебе прислать для такси или помнишь?
Глотаю воздух. Первый раз с тех пор, как открылась дверь, кто-то задаёт вопрос, на который я знаю ответ.
— Помню.
— Приезжай. Я сейчас кровать застелю.
Пока Миша ест, я делаю две вещи. Отправляю Нине геолокацию. Потом фотографирую детскую кроватку и пакеты у стены. Не знаю зачем. Просто мне нужно, чтобы осталось хоть что-то, кроме их спокойных голосов.
Когда выхожу из гостиной, Павел уже в куртке.
— Я отвезу.
— Такси едет.
— Куда?
— Туда, где нам можно остаться.
Ксюша стоит возле кухни. Из моих домашних тапочек выглядывают её голые пятки. Она вдруг кажется очень юной — не взрослой женщиной, которая сейчас держится за чужого мужа, а той девочкой, которую я заставляла надевать носки на холодный пол.
— Ира, я же не виновата, что он…
— Не надо, — говорю я.
У меня нет сил слушать, в чём она не виновата.
На улице водитель открывает багажник. Я объясняю, что ребёнок маленький, что нужна плавная езда, что сумка лёгкая, но мне сейчас нельзя её поднимать. Слова выходят связными. Почти обычными.
Павел ставит пакеты в машину и придерживает дверцу.
— Завтра поговорим. Остынешь.
Смотрю на его руку. На обручальное кольцо, которое он не снял.
— Мой сын сегодня впервые приехал домой, — говорю я. — Запомни, как ты его встретил.
Закрываю дверь сама.
За стеклом остаются светлая дорожка, наши молодые яблони и Ксюша на крыльце. Она придерживает рубашку на груди, чтобы не распахнулась от ветра.
В сумке коротко звякают ключи. Я всё ещё везу с собой ключ от этого дома.
Глава 2. Чужая подушка
Глава 2. Чужая подушка
Нина встречает нас в подъезде, в носках и куртке, накинутой поверх фартука. Увидев меня, не обнимает — сначала подхватывает сумки.
— Лифт работает. Соня с папой на даче, вернётся в воскресенье. Её комната ваша.
— Я ненадолго.
— Это потом.
Поднимаемся молча. В зеркале лифта я вижу женщину с букетом засохших тюльпанов, который забрала из роддома, потому что жалко было оставлять. Розовые лепестки осыпаются на белый конверт. Цветы прислала Нина. На карточке написано: «Справилась, моя хорошая».
