— Разве так бывает, Сафоныч, чтобы взгляд?
— Бывает, — отвечал серьезно, строго.
Потому что именно взгляд.
Нет, потом и всё остальное. Голосок нежный, золото волос, фигурка ладная, всё на месте. И характер, настырный и нежный. Вся она нежная, ранимая.
Моя.
Столько лет моя.
Рядом. И в горе, и в радости.
Мать моя кочевряжилась. Не ко двору ей Лёля пришлась.
Сказал раз, как отрезал — она моя женщина. И всё. Можешь ее не принимать, дело твое. Но лучше бы принять.
Скрепя сердце приняла. Внуков обожает. А Лёльку…
Да, знал я, знал, что Лёле с матерью моей всё равно тяжко.
Аристократка она у меня, блин, мать. Та, которая из голодранцев. Из грязи в князи. Всю жизнь доказывала, что настоящая генеральша.
А Лёля… никогда не доказывала. Просто была. Жила.
Старалась во всех вверенных мне частях и гарнизонах хранить покой и порядок. Молодых жен учила — это я сам слышал, как говорила им.
— Девочки, мы с вами — тыл! Мы — самое главное. Им тяжело, мужчинам нашим, на них ответственность. Они стоят на страже нашего с вами покоя. А мы должны стоять на страже их покоя. Ждать. Любить. Обеспечить уют и быт. Трудно? Да, бывает трудно. У нас бывало, что мы в ледяных бараках сидели. Ничего, печку топить научилась, теплых пледов накупила, навязала, красиво всё задекорировала, чтобы льда не видно было, и села ждать.
Лёля…
Всегда ждала.
Всегда встречала. Глаза как звезды горели.
А я…
А я считал, что так и должно быть, что так всегда будет. Она рядом.
Никуда не денется.
Нет, я не смотрел ни на кого.
В командировках, в горячих точках, частенько бывали моменты…
Боевые подруги, которые были не против роли ППЖ — это с войны еще осталось. Походно-полевая жена. Ни на что особо не претендующая.
Была такая каста дам в армии. Не все. Далеко не все. Больше честных. Серьезно. Намного больше.
Мужиков, как раз честных и праведных, меньше в разы. Но мужики всегда считали, что ничего в этом такого нет. Дома жена настоящая, тут армейская. Подумаешь!
Я не допускал такого.
Для себя не допускал.
И не допустил бы…
Алина… Я ж ее сначала как ребенка воспринимал! Шутка ли, мне сорок с гаком, а ей двадцать один! Младше сына моего!
Застал как-то — рыдает. В чем дело, спросил. Стала, всхлипывая, объяснять, что к ней лейтенант пристает, прохода не дает.
Как-то раз застал его — он чуть не под юбку к ней. Вышвырнул как котенка.
Ее потом в кабинете кагором отпаивал.
Прижалась ко мне, я же реально думал — как дите…
А она голову подняла… Глаза такие, и губы, мягкие, податливые, и запах…
Ссадил с себя, коньяку маханул, отправил к хренам.
А потом… Снова защищать ее пришлось. И еще раз. Рыцарем себя ощутил. Она и смотрела как на рыцаря. И я…
Я тоже по-другому стал смотреть.
Заметил всё.
Не только глаза и губы.
Ноги от ушей, попка как орех, талия тонкая, грудочки…
Черт…
Сам не знаю, как эта отрава в меня проникла.
Тонкой струйкой вливалась, ядовитым туманом окутывала.
Мне бы, дураку старому, сразу пресечь. Отправить Алину эту хоть куда… Подальше. Пусть бы писарем в части, а не при мне в штабе. Всё проще.
С глаз долой…
Дома Лёля, ни о чем не подозревающая. Всё такая же. Моя. Родная.
До боли знакомая.
Изученная досконально.
Не скучная, нет, не в этом дело.
Привычная.
А Алина…
Запах ее, голосок, тело молодое.
Гибкое, стройное, упругое.
Я не трогал. Просто представлял.
Один раз опомнился с женой в постели. Понял, что не с Лёлей любовью занимаюсь, я же Алину вот только что, в мыслях, и так, и эдак…
Черт возьми.
А потом у нас с ней разговор вышел по душам.
— Матвей Алексеевич, я вас люблю. Так люблю… не могу ничего с собой сделать, с ума схожу… Помогите мне!
— Как я тебе помогу? — спросил, а у самого в голове колокол низкий гудел, разрываясь — беда, Матвей, беда, беги от нее, беги…
— Отправьте меня куда-нибудь. Сделайте так, чтобы я вас не видела. Не могу больше. Не могу…
Говорила, а сама ближе двигалась, ближе… на колени ко мне упала, целовала мое лицо, слезами заливаясь…
— Дурочка, какая же ты…
Не удержался. Впился поцелуем в ее губы.
А в голове уже в набат бьют — остановись, Сафонов! Тормози! Всё потеряешь!
— Матвей, любимый мой… хочу тебя, так хочу… твоей быть хочу, ничего больше не надо, возьми меня, сделай это, я девочка, хочу, чтобы ты первый, потом — будь что будет, не важно, но сейчас…
— Нет…
— Что?
— Нет…
Голос глухим был, сиплым. Это помню. Еле сдержался. Яйца в кулак сжав.
— Почему?
— Я женат, потому что…
— Это не важно, Матвей, мне не важно! Я не претендую, я…
— Это важно мне. Если я… если я буду свободен, будешь со мной?
— Что? Как? Ты… ты бросишь ее? Но… так нельзя…
Это она так сладко пела.
Нельзя.
Я и сам знал, что нельзя…
Вот только…
Только решился самую большую ошибку в жизни совершить.
Кретин.
— Оля, я хочу развод.
И глаза моей Лёльки, потухшие, мертвые.
И осознание — это я ее убил… я…
***
Дорогие наши! Спасибо вам огромное за поддержку, за то, что остались с нами и с героями!
Мы вас очень ЛЮБИМ!!!!
Глава 14
Глава 14
Сафонов
— Оль, я хочу развод.
Произнес, и тут же мысль — что я творю?
Что я, мать вашу растак, творю?
Зачем?
Лёлькины глаза пустые, больные, глаза, из которых жизнь ушла, звезды ушли! Мои звёзды! Что я творю? Старый я дурак!
И тут же в голове голос…
— Я люблю вас, Матвей Алексеевич. Только вас, хочу, чтобы первым были вы…
И все внутренности узлом, скручивает, скручивает…
Бабка моя так в деревне белье крутила, отжимала, силища была в ее руках женских такая, что почти досуха. Она и деда на себе с фронта вынесла, выходила и потом всю жизнь его на себе таскала. Только он генералом стал, а она так и осталась простой бабой, которая в деревне белье отжимает. Хотя могла и одеться, и выйти… как королева. Но… любила по-простому, без прикрас, без пафоса.
Представил, как бы меня сейчас моя бабуля прутом ивовым хорошо по заднице отходила.
За дурь мою.
За блажь…
Захотел тела молодого. Рыцарем себя почувствовать…
Всё это в голове — какие-то мгновения, а потом я вижу, как у Лёльки глаза закатываются.
Черт…
Подхватываю на руки, тащу на кровать.
Что делать? Нашатыря у нас нет вроде. Чем в чувство привести?
Сижу как дурак, смотрю… В голову приходит только ладони растереть. Не знаю, сколько времени проходит, пара минут, дольше. Этого мне хватает.
Хватает, чтобы осознать собственную подлость.
Не ошибку.
Увы, нет.
Подлость.
Тяга к Алине не исчезает, я по-прежнему понимаю, что хочу ее, хочу окунуться в чувства этой юной девочки, попробовать. Отравиться этим ядом молодости, красоты, чистоты.
Испить из этого источника.
Познать ее.
Хочу. Очень хочу.
Но Лёля…
Лёля не заслуживает такого обмана, такого предательства.
И я могу держать себя в руках.
Я могу!
Я должен.
Мужик я, в конце концов, или не мужик?
Поэтому… усмехаюсь внутренне своей тупости, глупости, слабости.
И когда Лёля глаза открывает, говорю просто.
— Оль, прости меня. Я… Я останусь. С тобой буду. Забудь.
А она…
Не верит она.
Не верит. В глазах та же боль и пустота.
Забудь… Я могу забыть. Наверное. Но вот она? Забудет ли? Сможет?
По глазам ее вижу — нет.
НЕТ!
Поздно… поздно, батенька, ты уже выпустил джинна из бутылки, ты открыл ящик Пандоры. Всё. Прости.
Отмотать назад не получится.
Ты сказал те самые слова, после которых не может быть просто — проехали.
Или может?
Ну же, Лёля? Это же ты! Моя Лёля! Та, которая ждала!
