Ну что, кино бесплатное. Я всё понимаю.
Никогда такого не устраивала.
Но всё когда-то бывает в первый раз.
Прохожу в квартиру, чувствую, как сердце колотится дико. На кухню иду.
Воду открываю, пью, прямо из крана, вода у нас чистая. потом лицо умываю, благо косметики на мне нет. В конце опускаю руки в воду.
Выдыхаю.
— Лёля… я тебе и так всё отдам. Не нужно нервничать.
— А кто сказал, что я нервничаю, Сафонов? Просто не терплю, когда всякая шваль под ногами мешается.
— Лёль…
— Не подходи. Не надо.
— Я не хочу развода. Прости меня.
— А как же Алина беременная?
— Я… я не знаю. Я… это было один раз, правда, в кабинете. Я был… я был не в себе. Я говорил уже.
— Говорил, Матвей, я помню.
— Если ты… если твой ребенок от него, я… Я как своего воспитаю.
— Зачем? Он тоже воспитает. Своего. А ты своего воспитывай. Понял? И думай в следующий раз.
— Лёль… я понимаю. Моя вина полностью, признаю. Только… скажи, есть ли у меня шанс? Через год, два, десять лет вымолить прощение? Я буду ждать и молить, сколько надо.
— Нет, Сафонов. Прости. Надо отвечать за свои поступки.
Молчит. Хмуро исподлобья смотрит. И это молчание между нами как живое. Напряженное. Ругаю себя за то, что жду. Жду с трепетом, что он скажет. Будто есть какой-то способ всё отменить, исправить, переиначить. Знаю, что нет его, этого способа, тогда почему мое сердце удар пропускает?
— И ты готова… — говорит, а голос срывается, но в глазах жажда, тяга ко мне, которую невозможно игнорировать. — Готова перечеркнуть все двадцать с гаком лет? Всю нашу жизнь?
— Готова ли я? А ты… Матвей? Ты взял и перечеркнул все эти годы из-за какой-то…
Зажмуривается, кулак сжимает, будто сами мысли ему боль причиняют, его лоб прорезают две продольные морщины. И мне нестерпимо хочется поднять руку, пальцами провести по его лбу, разгладить эти линии. И я себя ругаю за то, что во мне это желание борется с обидой, болью, отчаянием, скорбью по погибшему браку. Этот ядреный коктейль меня измучил, душу иссушил. Я вынуждена жить с ним, в нем вариться. Терпеть.
— Оль… один раз…! Один чертов раз, и то я был уверен, что это ты. Имя шептал…
— Замолчи! — сиплю, мышцы на лице натягиваются.
Зачем он снова меня мучает? Зачем повторяет из раза в раз, напоминая о той жуткой ночи в кабинете?
— Не могу. Не могу замолчать! Потому что это даже не измена в полном смысле слова! Я же думал, что это ты!
— Интересно… И часто я к тебе вот так в кабинет шастала, что тебе такая мысль в голову пришла? — иронизирую, а у самой горечь оседает на языке.
— Оля…
— Да, Матвей, скажи, часто ли я вот так, как шалава, к тебе в кабинет захаживала?
Морщится. Голову опускает.
— У меня в голове помутилось. Ты была в мыслях, только ты… а потом этот запах…
— Какой еще запах?
Зачем спрашиваю? Зачем себя мучаю? Но вопрос задан, и на него будет дан ответ.
— Духами твоими от нее пахло, мне голову сразу вскружило, думал, ты вернулась…
— Хватит. Всё. Ничего не хочу слышать. Могу только находчивости твоей девочки поаплодировать. Сама придумала или мать, не суть, умеют на чужом горбу да в рай.
— Не будет ничего, Оль, если ребенок мой… я возьму ответственность… — выдает со скорбным видом, как великомученик, — но ее рядом не будет.
— А это зачем? Она тебя хотела, пусть забирает, мне твоя жертва уже не нужна, Матвей. Я просто хочу покоя. Меня в покое оставь и встреч не ищи. Живи с последствиями своих поступков.
— А если я не могу… если без тебя жить не могу?!
— Не надо громких слов, Матвей. Я у тебя была, но ты дал слабину, генерал. Так бывает. Даже у самых сильных есть Ахиллесова пята. Вот и у тебя нашлась.
— И ты сможешь без меня? Лёль, правда сможешь? Сказка моя, душа моя, — ко мне двигается, руки тянет, — ты дай нам время, остынь, рана свежа, но потом станет легче. Это как шрам, как ранение…
Рубашку на себе расстегивает, кладет мою руку на грудь себе, на шрам возле груди, почти у самого сердца, я пытаюсь руку вырвать, но в Матвее всегда силища была недюжинная. Держит крепко, взгляды наши сцепляются, дыхание из него рвется толчками, а сердце под моей ладонью гулко бьется.
— Помнишь, как я вернулся? Как ты обнимала меня? Я ж думал, всё, конец мне, но ты меня ждала, и я ради тебя с того света выбрался. Неужели какая-то… ошибка… сильнее этого? Да быть не может! Не верю! Я же люблю тебя… Да черт… Это такое слабое слово. Ничего оно не значит. Не выражает. Я тобой живу, дышу. Я без тебя сдохну. Не убивай, Лёль, прошу, не надо… давай вместе… мы справимся!
— Не… нет!
Аккуратно руку отнимаю, сжимаю в кулак, до боли, до хруста костей.
Держусь.
Матвея люблю и ненавижу.
За предательство ненавижу и за то, что не могу разлюбить. За то, что позволяю с собой разговаривать. И просить, и умолять. Будто даю нам шанс.
Но нет. Никаких шансов. Всё. И хоть вижу по его взгляду, что он землю для меня перевернуть готов, увы, это уже не поможет. Нас уже ничего не спасет.
— Я буду вещи собирать. Не надо, Матвей, ничего больше не надо. Не унижай нас больше этими разговорами. Будь счастлив с кем-то бы то ни было и мне просто дай быть счастливой.
Глава 16
Глава 16
— Мамуль, а ты хорошо тут устроилась.
— Да, нормально, не жалуюсь, — улыбаюсь дочке, подкладывая ей еще пельменей, домашних, как она любит.
Сыну тоже добавляю, тарелка уже пустая.
Смотрю на аккуратные кругляшки, вспоминаю, как раньше мы лепили их все вместе.
Дети были маленькие. Но пельмени домашние любили все. С куриным фаршем, или с говядиной и свининой, или то и то, и еще с курицей.
Пельменницу алюминиевую мне мама подарила — она копеечная, но в хозяйстве сгодится — так мама сказала.
Матвей раскатывал тесто, чтобы тонкое, укладывал его на пельменницу, пока он катал вторую часть, мы наполняли тесто фаршем. Всё по схеме — чуть пальчиком проткнуть, чтобы тесто натянулось, положить комочек фарша. Проткнуть не сильно, не до дыры, конечно. У малышей не всегда получалось, приходилось мне “лечить” тесто.
Обычно мы устраивали пельменный вечер раз в месяц, в субботу, собирались на кухне, включали музыку, или какой-то фильм, или просто в тишине лепили, рассказывая друг другу, что произошло за неделю.
Дети хвастались перед отцом оценками. Про свои занятия вне школы говорили, про друзей, про планы.
Матвей всегда слушал внимательно, поощрял, советы давал, помогал.
Он хорошим отцом был. И мужем.
Был.
— Мам, а это ты… от кого?
— Лёх, ты че такие вопросы-то задаешь? — Вика за меня вступается.
— Обычные вопросы. Отец знает?
Живот у меня крохотный, но походка изменилась, это заметно. Я и не скрываю — смысл?
Всё равно Матвей знает.
Знает и…
Я же сама сказала — от проезжего молодца? Вернее, не так сказала, не важно.
Четко дала понять, что это не его дело.
И ребенок не его.
— Отец знает, — отвечаю только на один из вопросов.
Как на второй ответить — понятия не имею.
Нет, конечно, я могу сказать детям, чтобы они хранили мой секрет, вот только уверена — в запале, в аффекте, они же всё выложат Сафонову! А он…
— Знает, и не прибежал до сих пор? — Алексей головой качает.
— Ему тут делать нечего. Мой ребенок не его забота. У него… у него там свой.
Сажусь. В одну точку смотрю.
Беременность Алины оказалась настоящей.
Матвей тоже станет отцом.
Что ж. Всё закономерно.
Пусть так и будет.
Мы официально разведены.
И он… та-дам — женат!
Вот так вот.
Разговоры о любви оказались разговорами. Нет, он еще появлялся.
Всё искал того, с кем я…
Смешно, приревновал меня к нашему главному — Сан Санычу.
Сан Саныч Санин. Наш местный герой-любовник. Ходок еще тот — меткую характеристику дала ему Лида. Но обаятельный.
