Разочарование, которое я чувствую при этом зрелище, неоправданно. Она была мила. По-соседски мила, и ничего более. Конечно, у нее есть парень. У такой умной, красивой девушки? Разумеется, есть.
Я качаю головой над собственной глупостью. Годы без отношений и месяцы без женских прикосновений затуманили мой мозг. Остается только надеяться, что она не сочла меня законченным извращенцем, когда вот так явился без предупреждения с бутылкой вина после того, как дети уснули.
Воспоминания о некоторых вещах, которые я наговорил... стыд обжигает. Я упоминал бывшую жену. Своих детей. Спрашивал, как долго она пробудет здесь летом. Да, Белла наверняка заметила мой интерес.
Когда я, наконец, закрываю ноутбук, уже перевалило за полночь, и мозг кажется превратившимся в кашу. В сутках слишком мало часов, у меня миллион дел, и все же разум продолжает прокручивать образ молодого человека, выходящего из ее дома.
Это не улучшает настроения.
Дверь в домашний кабинет распахивается. Там стоит Хэйвен в пижаме в горошек, щурясь от резкого света. Я отворачиваю настольную лампу в сторону.
— Папочка?
— Я здесь, — я отодвигаю стул и наклоняюсь, чтобы поднять ее. Она легко устраивается у меня на боку, положив руки на шею.
— Тебя не было в твоей кроватке.
— Нет, прости, — закрыв дверь кабинета, я иду с дочерью в спальню. Редко случается, чтобы она приходила ко мне ночью. — Тебе приснился плохой сон?
Она кивает.
— Сейчас уже не помню.
— Это хорошо. Не нужно помнить плохое.
Включив приглушенный свет в спальне, я одной рукой откидываю одеяло, а другой опускаю ее на кровать. Хэйвен потягивается, как кошка, прежде чем свернуться калачиком на боку.
Ее рука не отпускает мою футболку.
— Я сейчас вернусь, малышка, — говорю я ей. — Дай минутку.
— Ладно.
Когда я возвращаюсь, почистив зубы и переодевшись в чистую футболку, Хэйвен лежит так тихо и неподвижно, что я уверен — она спит. Но та поворачивается лицом ко мне через широкое пространство кровати.
— Что такое?
Ее голос звучит тихо.
— Когда мама приедет в гости?
Ах. Она знает, что мне не нравится этот вопрос, хотя всегда старался быть предельно вежливым, когда речь заходит о бывшей жене. Я мог бы вынести это, если бы необязательность Лайры касалась только меня. Но наших дочерей? От этого руки сжимаются в кулаки.
— Папочка?
Я пододвигаюсь ближе и провожу рукой по ее мягким волосам.
— Не знаю, — отвечаю я. Я всегда старался быть честным со своими детьми. Не знаю, правильная ли это стратегия, но она — лучшая из тех, что у меня есть. — Она приходит и уходит, когда ей вздумается. Я знаю, ты скучаешь.
Хэйвен качает головой.
— Не скучаю. Совсем нет.
Это отрицание режет по живому.
— Это нормально — если скучаешь, и нормально — если нет. Ты можешь чувствовать к маме все, что угодно. Ко мне тоже, если уж на то пошло.
Она кивает и прижимается головой к моей руке, дыхание выравнивается. Когда Хэйвен снова заговаривает, звучит так тихо, что я едва разбираю слова.
— Тебе понравились те брауни? Которые сделала соседка.
Что за чертовщина?
— Да, — шепчу я, — понравились. А что?
— Ничего.
Никаких дальнейших объяснений не следует, и через минуту дыхание Хэйвен становится спокойным, а тело обмякает. Я смотрю в темный потолок и пытаюсь проследить пути разговора, которые привели ее к этому вопросу, но не нахожу ни одного.
Дети.
План Хэйвен раскрывается на следующий день.
Потому что когда я открываю входную дверь дома, вернувшись вовремя к ужину, в моем доме не три девочки. Их четыре.
Белла стоит у кухонного острова, по обе стороны от нее по одной моей дочери, Ив стоит коленями на стуле, чтобы достать до столешницы. Мария напротив, улыбаясь и наблюдая за процессом.
— А теперь мы разбиваем яйца... да, вот так, — инструктирует Белла Хэйвен. — Осторожно, чтобы скорлупа не попала в смесь.
— Я хочу попробовать! Я! — Ив держится за край столешницы и подпрыгивает так, что я начинаю серьезно нервничать, как бы она не соскользнула.
— Конечно. Вот, почему бы тебе не попробовать в этой миске...
Она протягивает Ив три яйца и миску поменьше. Моя младшая тут же принимается с ожесточенным восторгом разбивать их о край, на маленьком раскрасневшемся личике отражается предельная концентрация.
— Это что такое? — спрашиваю я. — Вы открыли кулинарный канал?
Белла вздрагивает от моего появления, и я проклинаю себя за то, что снова ее напугал. Один из многочисленных талантов, судя по всему.
— Папочка! — Хэйвен огибает кухонный остров, не обращая внимания на муку на руках, и обнимает меня за ноги. — Сюрприз!
Я кладу руку ей на затылок.
— Сюрприз, это точно. Что здесь происходит?
Взгляд Беллы смущенный, она переводит его с меня на Хэйвен. Старшая ничего не замечает.
— Ты был занят, — говорит она, — работал, работал, работал. Поэтому мы делаем для тебя брауни. Чтобы тебе стало лучше.
— Это очень любезно, — говорю я, задаваясь вопросом, сколько в этом было ради меня, а сколько Хэйвен просто хотела научиться их готовить. Это не имеет значения. Жест милый.
Она хватает меня за руку и тянет к кухонному острову. Я послушно иду следом, не сводя глаз с Беллы, которая стоит с раскрасневшимся лицом и сосредоточенным видом, работая венчиком. Как ее уговорили на это?
— Пеки с нами, — говорит Хэйвен.
— Мне стоит переодеться.
Белла смотрит на мою одежду.
— Для этого костюма, возможно, уже слишком поздно.
— Точно, — посмотрев вниз, я замечаю пятна муки и следы теста от объятий Хэйвен. — Покойся с миром, старина. Мы славно поработали.
Краем глаза я вижу, как Мария соскальзывает с барного стула и выходит из кухни. Не улыбка ли это была на ее губах?
Я подхватываю Ив, и та визжит от восторга, когда я усаживаю ее на столешницу. Ей редко разрешают здесь сидеть.
— Итак, — говорю я. — Что мы готовим?
Следующий час становится, пожалуй, самой нескоординированной выпечкой в истории человечества. Оказывается, мои дети не слишком сильны в выполнении приказов, а Белла стесняется их отдавать.
— Слушай Беллу, — говорю я Хэйвен один раз. — Ты ведь хотела научиться готовить брауни, не так так ли?
Она кивает.
— Да. Прости, Белла.
Прекрасная племянница соседей улыбается той же мягкой, доброй улыбкой, которую подарила мне тем вечером.
— Никаких проблем. Хочешь помочь добавить кусочки шоколада?
— Да! — говорит она. — А можно мне попробовать парочку?
— Мне тоже! — кричит Ив, разумеется.
Белла смеется, и я смеюсь вместе с ней.
— Это безнадежно, — говорю я. — Амбиции зашкаливают, но исполнение у детей до восьми лет хромает.
— Я уже это поняла, — говорит она, и взгляд задерживается на моем чуть дольше положенного. Такое потрясающее сочетание — каштановые волосы и голубые глаза. Убойная комбинация. Даже в фартуке очертания ее тела отчетливо видны. С точностью часового механизма всплывает воспоминание о том, как она загорала топлес.
И разум снова на проспекте Невозможного, минуя улицу «Никогда-этого-не-будет» и опасно приближаясь к сточной канаве Извращенцев.
Я стараюсь сосредоточиться на текущей задаче — ты печешь с дочерьми, мужик, — но осознание того, что Белла рядом, такая мягкая, теплая и женственная, не покидает.
Она под запретом, говорю я себе. Помнишь того парня, который выходил из ее дома? Она занята.
Дети в завороженном молчании наблюдают, как Белла открывает духовку и ставит туда форму для выпечки. Я удерживаю их, положив по руке на плечо каждой.
— Горячо, — говорю я. — Не трогать.
Хэйвен вздыхает. Ей говорили это уже тысячу раз. Но Ив все еще обожает делать то, что ей не положено, и не помогает то, что она проказница в энной степени.
— Вот и все! — говорит Белла. — Теперь ждем двадцать пять минут.
