Развод. Спасибо, что ушел (СИ) - Безрукова Марина

Аня почти не говорила, только смотрела на меня огромными глазищами с длинными спутанными ресницами. Я сжимала ее теплые пальчики, подносила к губам, целовала и рассказывала о том, что снег выпал и не растаял, что бабушкина Зефирка опять сломала колесо в клетке, что по ней скучает папа…

Тут Аня немножко оживилась.

– Мам, а ты можешь для папы видео записать?

Я помедлила. Показать Косте плоды его невнимательности? Не жестоко ли? Но и отказать Ане невозможно. Она любит отца, мне кажется, даже чуть больше, чем меня.

Я достала телефон и ободряюще кивнула.

– Папочка… привет, - Аня еле заметно улыбнулась. Помолчала, будто не знала, что сказать. – Я скучаю. И люблю тебя.

Предательски защипало в носу, слезы подступили мигом, и я, уставилась в потолок, ожидая, когда они сползут обратно, будто вольются в сосуд.

Мелькнули строгие глаза медсестры, и я засобиралась. Поцеловала Аню в прохладную щечку, нажала, будто на кнопку на кончик носика. Я так делала всегда: утром и вечером, когда дочка уже лежала в постели.

– Поправляйся, детка. Я люблю тебя.

В коридоре поймала Ивана Ивановича. Он торопился, но в двух словах ситуацию обрисовал. Никаких опасений Аня у него не вызывала, но отпускать в общее отделение он пока ее не хотел. Подождем. И полетел дальше.

Я спустилась вниз, отыскала глазами Костю. Он сидел в дальнем углу, сгорбившись, глухо разговаривал по телефону. Я замедлила шаг. Странно он выглядит. Как будто оправдывается перед кем-то или слушает претензии. Даже, когда случались жесткие разговоры по работе, я не помню, чтобы муж сидел с таким видом. Наоборот, он распалялся, размахивал руками и мог даже вставить крепкое словцо.

– Ты же понимаешь, что сейчас не время… - донеслось до меня, когда я подошла ближе.

Заметив меня, бросил: перезвоню и, убирая телефон во внутренний карман, поднялся навстречу.

– Ну что? Как она?

– Более-менее. Бледненькая, но держится молодцом. Характер,- улыбнулась я.

Костя тоже улыбнулся, но в глазах промелькнула какая-то нервозность.

– Она тебе видео записала. Смотри! – я развернула экран.

Зазвенел Анин голосок, а я снова засмотрелась в родное личико. И снова подступил ужас от мелькавшей, как отдаленная молния мысли: а что если бы… Дальше я себе думать не позволяла. Этого не случилось. Ангел-хранитель уберег. Закрыли тему.

На елке, стоявшей в углу фойе, покачнулась от сквозняка пластмассовая балерина. Я отвела глаза. Если это была плата за жизнь, пускай. Непрофессионально танцем заниматься, я думаю, можно будет и дальше. А в Академию балета еще и не факт бы, что поступила. Тем более, попав туда, воспитанники оставляли детство прямо на ступеньках у входа. Добровольно жертвовали им ради искусства.

На работу я примчалась с таким лицом, что все догадались: новости хорошие. Остаток дня крутилась, как белка в колесе. Несколько раз порывалась позвонить маме, чтобы без подробностей поделиться радостью. Мне хотелось, чтобы все слышали, какая Аня молодец и какие доктора у нас в детской больнице.

Но мама трубку не брала. Спит, - думала я. Ушла к соседке, - успокаивала я себя. Написала Илоне, чтобы та набрала маму. Ей она ответит, даже при смерти. «Не паникуй», - отписалась мне сестра.

Господи, если бы я знала,чтоя накаркала этой дурацкой поговоркой.

Глава 12

Похороны

Маша

Холодно.

Снег шел всё гуще, заметая следы живых. Кладбище было безмолвным и белым, как будто над ним растянули огромный саван. Я стояла, провалившись каблуками в жижу из снега и глины, и неотрывно смотрела на серый в разводах крест. Буквы от времени поблекли, и я силилась распознать имя. Как будто именно за этим сюда и пришла.

Сашенька 1898-1899 – наконец, прочитала и выдохнула с облегчением. И именно в эту минуту кладбищенские работники, перекинув через плечо ленты, приготовились опустить гроб в могилу.

– Маша. Маша, - больно вцепилась в предплечье Илона.

Эта боль вернула меня в реальность. Я моргнула и перевела взгляд на покачнувшийся в воздухе гроб. Сестра, побледнев, пошатнулась, затрясла головой так, что черный кружевной платок сполз с затылка и каштановые волосы моментально стали седыми от снега.

Я и сама вцепилась в руку Кости. Он чуть наклонился, посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала молчаливую поддержку: еще чуть-чуть. Потерпи.

Сжала крепко губы. Слез не было. Скоро всё закончится.

Поминки. Мама не любила застолья, да и пришедшие ее проводить вряд ли были настроены сидеть долго.

В кафе нам отвели второй этаж. Внутри было тепло, но я никак не могла согреться. Казалось, холод проник в каждую клеточку тела, покалывал ледяными иголками кожу. Из окна открывался вид на заснеженный парк. Здесь мама часто гуляет.

Гуляла. Я никак не могла привыкнуть к прошедшему времени.

– Маш… Мне что-то плохо совсем, - шепнула Илона на ухо. – Голова кружится. И я, кажется, заболеваю…

Я кивнула, понимая, что сестра собирается, как всегда улизнуть. В организации похорон она участия не принимала, в церкви поглядывала на часы, и вот сейчас тоже нашла повод, чтобы не давиться поминальными блинами, кутьей и яйцом, с застывшей коркой майонеза.

– Костя, - тронула за руку мужа. – Отвези, пожалуйста, Илону. Ей плохо.

Заметила, как недовольно дернулся краешек губ. Не очень-то они с Илоной ладят, сегодня утром, когда мы за ней заехали, Костя практически отчитал ее, что пришлось еще ждать. Чуть не опоздали на панихиду.

– А ты? - спросил он.

Посмотрел с тревогой. Я слабо улыбнулась.

– Я же к маме пойду. Тут рядом совсем.

– Ладно. Если что, звони.

Я опять кивнула. Да, я собиралась поехать ночевать в мамину квартиру. Мне хотелось побыть там. Как будто мама все еще в соседней комнате. Или просто вышла в магазин. Мысль, что я больше не увижу ее никогда, в голове не укладывалась. Хотя возвращаться страшно. Никак не избавиться от чувства вины, что пока я радовалась встрече с Анютой, мама лежала на полу в ванной комнате и умирала.

В тот вечер я ворвалась в квартиру, уже понимая, что случилось страшное. Предчувствие меня не обмануло. И до сих пор у меня перед глазами ее худенькое тельце, головой в коридоре, ногами – у стиральной машины.

Она была еще жива. Но обширный инсульт не оставил шансов, через восемь дней мамы не стало.

Скрежет, с которым Илона отодвинула стул, вернул меня в реальность. Сестра подхватила сумочку и пошла к вешалке, на которой гроздями висела одежда. Костя стоял поодаль, терпеливо дожидаясь, пока она найдет шубку. Лицо у него было отстраненным. Под глазами залегли тени.

Устал, - с сочувствием подумала я. Постоянно за рулем и на телефоне. Три бесконечных дня оформления документов, очереди, безразличные лица, навязчивые агенты, каталоги, чтоб всё как у людей. Без него я бы не справилась.

Илона нашла шубку и сунула в руки Косте, чтобы он помог надеть. Поправив перед зеркалом волосы, направилась к двери. Я вымученно улыбнулась, заметив, как тетя Лиля наклонилась к уху соседки и что-то прошептала.

Через два часа стали расходиться.

– Соболезную, Машенька, - высморкалась в платочек мамина подруга. – Так рано, так рано… Крепись.

Она пожала плечо сухонькой ручкой и засеменила к выходу. Остальные потянулись за ней. Я тоже оделась. Проверила, не забыл ли кто что на стульях, забрала пакет с пирогами для соседок и вышла на улицу.

Снег, выпавший утром, превратился в серую кашу. Безуспешно пытаясь не провалиться в жижу, пошла по тротуару. Пролетевшая мимо машина, попала колесом в яму и окатила меня липким месивом. Я еле успела отвернуться, чтобы не попало в лицо.

Вот и серые пятиэтажки, мокрые, как нахохлившиеся воробьи. Я полезла в сумочку. Озябшие пальцы никак не могли отыскать ключи. Я упрямо копалась внутри, трясла ее, заглядывая во все отделения. Проверила карманы.

– Черт, черт, черт, - прошептала, понимая, что нельзя в такой день ругаться. Но поделать с собой ничего не могла. Выпрямилась, обессиленная. Вчера мы поздно вечером заезжали за мамиными туфлями, и дверь закрывал Костя. Значит, ключи остались у него. А я об этом совершенно забыла.