Развод. Спасибо, что ушел (СИ) - Безрукова Марина

– Мама, Аня не есть чипсы. Она же будущая балерина.

Сказала и осеклась. Была бы балериной. Теперь уже никогда. Для того чтобы поступить в Академию балета здоровье должно быть идеальным. А тут серьезная травма.

– Надеюсь, ты Илоне ничего не сказала? А то она расстроится. Начнет переживать. Примчится опять, всё побросав. Помнишь, как тогда ко мне в больницу? У нее работа такая сложная. Виданое ли дело, столько задач в голове держать!

Я обреченно слушала, как мама поет дифирамбы сестре. Моя-то работа, конечно, простая. Обычная.

Ни обиды, ни злости не было. Привыкла. Так было всегда, с самого Илонкиного рождения. Мама никогда и не скрывала, что младшая дочь для нее самая-самая.

Однажды призналась, что специально выбрала такое красивое имя. Хотела сразу дочку выделить. И даже сбежавший дядя Валя не смог поколебать мамину полную и всепоглощающую любовь к Илоне.

Я не стала говорить маме, что никуда Илона не примчится, зачем лишний раз спорить? Снова вспомнила о найденном в машине медальоне. Когда я сказала о нем Илоне, она будто и не удивилась даже. А может, мамин подарок и не был столь важен. Не велика потеря, как говорится.

Сердце стянула жалость к маме, чуть не выплеснулась наружу. Помню, как она выбирала эскиз, договаривалась с именитым мастером и всё боялась, что Илоночке не понравится.

– С ее внешними данными давно бы могла выйти замуж и жить припеваючи за счет богатенького мужа, - по обыкновению сокрушалась мама.

Я снова не отреагировала на камень в свой огород. Эта тема тоже поднималась регулярно. Илона о своих мужчинах особо не откровенничала, но года два назад у нее был какой-то неудачный роман.

Ввалилась после ночного поезда к нам в квартиру и, размахивая бутылкой шампанского, начала кричать на весь дом, какие мужики твари. Хорошо, Анечка была у Костиных родителей. Размазывая тушь, Илона, сидела на кухне, посылала мужской пол по всем известному адресу и предрекала, что они еще пожалеют и приползут.

Из ее пьяных жалоб стало понятно, что она влюбилась в кого-то из московской интеллигенции. Той самой, настоящей, с папой-академиком, мамой из Консерватории и дедом-профессором. Той, чьи представители живут в сталинских высотках, имеют дачу в Переделкино, каждый день накрывают стол майсенским фарфором или, на худой конец, ИФЗ, сыплют цитатами, свободно изъясняются по-французски и запросто выпивают с уцелевшими представителями старой гвардии из числа актеров и музыкантов.

– К ним на завтрак Цискаридзе приходил, - икая, сообщила Илона.

А я, помню, расстроилась, что сестра не взяла автограф. Анютка бы до потолка прыгала.

И вот этот интеллигент в каком-то там колене Илону бросил. Прилюдно и некрасиво. Пригласил на день рождения и при всех озвучил. Сказал, что она никогда не дотянет до их уровня. Не обошлось, думаю, и без влияния родственников, которые сей спич одобрили. Такой моральной пощечины сестра пережить не смогла. Ее! Илону! И бросили?! Как блохастого котенка, которого сначала подобрали, отмыли, накормили, а потом вышвырнули?!

Протрезвев, утром Илона, как ни в чем не бывало, собралась и уехала. Больше об ее отношениях мне ничего известно не было. Поэтому мама и уверена, что Илонка одна как перст и единственная ее отрада – это работа.

Пока мама причитала, я мысленно вернулась к нашему утреннему разговору.

Новость об Анечке Илона восприняла очень спокойно. Хотя… Это же не ее ребенок.

– А Костя как? – спросила сестра. – Его теперь полиция не затаскает?

Я удивилась. Откуда она знает, что Аню сбил Костя? Кажется, я ничего не говорила.

– А… ты с чего взяла, что это он?

Пауза длилась всего несколько секунд, а затем раздался раздраженный вздох.

– Ну, ты даешь, систер, ты же сама сказала, что Аня попала под Костину машину.

Я нахмурилась. Сказала? Что-то я не помню… Но да, наверное, сказала. Я вообще в эти дни плохо соображаю.

Настолько плохо, что даже не заставила маму померить давление, как это делала всегда.

Глава 11

Радость

Маша

Утро теперь начиналось одинаково. С посещения больницы. Трагедия постепенно превращалась в рутину. В первой половине дня – гулкий вестибюль с рядами металлических кресел вдоль окна, а во второй – занятия с детьми. Спасибо заведующей, пошла навстречу и изменила расписание.

– Ты уверена, что нужно ехать? – спросил Костя, допивая кофе.

Я удивленно подняла на него глаза, и он заторопился объяснить.

– Просто там тебе говорят то же, что ты можешь узнать по телефону. Смысл заезжать на десять минут?

– Мне нужно, - сказала я, злясь, что его рациональность берет верх даже в такой ситуации.

Как он не понимает? Для меня важно бывать там, даже если меня к ребенку не пустят. Как кошка царапает дверь дома, куда унесли ее котят, так и я просто должна быть в больнице. Ни почему. Так надо.

Еле сдержалась, чтобы не напомнить по чьей вине Аня оказалась там. Вопрос, почему Костя не заметил дочь, продолжал меня мучить. Снова и снова я представляла его за рулем. Я ведь знаю, какой он водитель. Даже на самой темной дороге он всегда видел человека в черной одежде. Как же так вышло, что дочь в серебристой курточке пропустил мимо глаз?

Однажды вечером после работы приехала на то самое место. Долго стояла, разглядывая жирный блестящий асфальт. Фонари ровной цепочкой тянулись вдоль улицы, блестками вихрились снежинки в их свете. Тихо, спокойно. Тогда как?

Звонок от доктора застал, когда мы подходили к машине. Сердце ухнуло вниз и не сразу вернулось на место, потом зачастило в ушах, отбивая бешеный ритм. Я остановилась и ухватилась за Костю.

– Что? – спросил он, увидев мое помертвевшее лицо.

Так и стояли мы посреди двора, не обращая внимания на мини-трактор, который лавировал в маленьком пространстве. Крутящие щетки грозили выплеснуть и на нас порцию снега.

– Мария Юрьевна, доброе утро, - услышала я энергичный голос Ивана Ивановича. – Я к вам с хорошей новостью. Сегодня можете навестить Аню. Недолго и кто-то один. Посещения до одиннадцати. Успеете?

– Да! – закричала я.

От моего крика ворона, прыгающая по газону в поисках чего-нибудь съедобного, шарахнулась в сторону

– Мы уже едем!

Телефон никак не попадал в карман куртки и я, боясь его разбить, сжала в ладони и кинулась к Косте на шею. Он улыбнулся и погладил меня по голове.

– Ой, наверное, надо было что-то купить? – спохватилась я, когда мы уже подъезжали. – Или мишку ее любимого захватить…

– Мне кажется, это всё потом, Маш. Сейчас ей вряд ли игрушка нужна.

И снова внутри шевельнулось мрачное, черное, похожее на зверя, спрятавшегося в пещере. Рассуждает еще, что нужно Ане, а что не очень… лучше бы был внимательнее в тот злополучный вечер. Себя я тоже винила, но и забыть ошибку мужа не получалось.

В больнице меня нарядили в одноразовый халат и тряпичные бахилы, похожие на голубые сапоги. Повели путаными коридорами и лестницами. Я шла за медсестрой с безумной, приклеенной к лицу улыбкой. Глотала холодный ком в горле, чтобы унять жжение в глазах. Плакать нельзя.

Анечка лежала на высокой, с бортиками кровати. Она показалась мне совсем крошечной и одинокой. Рядом с подушкой сидел вязаный усатый кот. Я взглянула на медсестру блестящими глазами. Может быть, это и не она принесла игрушку, но она принадлежит к сонму тех, кто сейчас заботится о моей дочери.

«Нужно будет заказать им пиццу на вечер»,- подумала я, глядя, как женщина ловко проверяет приборы и поправляет проводки. Потом она подвинула ближе к кровати стул, и я тихо села, не понимая, можно ли мне взять Аню за руку.

– Мам… - по губам скользнула слабая улыбка.

Я заметила сухие корочки и, вынув гигиеническую помаду, спросила медсестру: можно? Она кивнула.

– Десять минут, - произнесла она, прежде чем исчезла за дверью.

– Доченька… Анюта…- всё гладила и гладила я свою девочку по волосам. – Ты молодец, ты умничка. Скоро совсем поправишься, и мы поедем домой.