Он кивает. Спокойно. Даже не скрывает.
— Ты не должен был.
— Должен. И ещё должен кое-что. Себе. И тебе.
Я выдыхаю. Медленно. Меня качает на ногах. Костыли оставила в углу, не хочется их брать — они как будто сразу делают меня менее сильной. Или и держусь за все, что по пути попадается. Он, как всегда, видит всё. Даже то, что я скрываю от самой себя.
— Ты всё равно пришёл, — говорю. — После того, как я послала тебя к чёрту. После того, как весь этот чёртов ад начался… ты всё равно пришёл. Почему?
Он смотрит долго. Прямо. Как будто взвешивает. А потом говорит:
— Потому что когда я тебя не вижу, у меня внутри пусто. Не как "грустно". А как... нет воздуха. И я не знаю, как с этим быть. Расскажешь? Потому что я такого еще не проходил, хоть и половину жизни прожил уже.
Я отворачиваюсь. Слёзы. Опять. Проклятые.
— Я сильная, Алексей. Я правда сильная. Но сейчас я... не знаю, как держаться. Потому что мне угрожают, моей матери угрожают. Потому что я не понимаю, кто вы все — враги или друзья. Потому что я устала.
Он подходит ближе. Почти вплотную. Не касается. Просто стоит рядом. И молчит.
Я поворачиваюсь снова. Смотрю на него. На эту чертову руку. На эту чертову щетину. И вдруг щемяще страшно.
— Не делай мне больно, — прошу. — Пожалуйста.
Он кивает.
— Только если сам себя по яйцам ударю, — усмехается.
Он улыбается. А у меня внутри — будто шарик воздуха. Чистого. Давно не было так.
И вдруг, тишина. Лёгкая. Не злая. Не напряжённая.
— Алексей, — говорю. — Останься.
Он кивает. Без слов.
Просто ставит цветы в воду. Снимает пальто. И остаётся.
И я чувствую себя в безопасности.
Громов ведёт себя у меня дома так, будто ключи у него в кармане были всю жизнь. Закатывает рукава белой рубашки — и без слов, без лишнего шума проходит мимо, будто не заметил, что я в полном офигении.
Он идёт к холодильнику. Смотрит внутрь. Закрывает.
— У тебя либо диета, либо ты не собиралась выживать, — бросает он, как диагноз, и достаёт телефон.
Я приподнимаю бровь.
— Ты хочешь заказать ужин? — спрашиваю.
Он даже не поворачивается. Просто что-то жмёт в телефоне.
— Уже заказал, — говорит.
И всё. Ни тебе «можно», ни «а ты что хочешь».
— О, отлично. Ужин по версии Алексея Громова. Премиум-диктатура вкуса?
Он только усмехается краем губ.
— Ага. Будешь есть — понравится. Я уверен.
Сажусь ровнее. Сердце почему-то стучит быстрее. В груди ощущение, будто сейчас что-то скажу — и всё изменится. Но говорить не хочется. Хочется просто смотреть, как он там ходит, чужой и свой. Как будто мы вообще близкие, не пытаемся друг друга победить в этой извращённой шахматной партии жизни.
Он оборачивается. Взгляд усталый, хищный. Но спокойный. Слишком спокойный, чтобы я в это поверила.
— Как ты решил вопрос с Валентином Михайловичем? — спрашиваю. Сама не понимаю, зачем. Просто хочу знать, что тот... не придёт больше. Хотя времени прошло не мало и его нет.
Лёша смотрит на меня, будто думает: говорить ли правду или отшутиться. Но отвечает:
— По своим связям. Не парься. Ни он, ни его «зятёк» к тебе больше не подойдут. Сегодняшнего дня второму точно хватит на всю оставшуюся жизнь. Я проследил.
— Так просто?
— Просто. Когда ты знаешь, куда нажимать.
Он садится рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах древесного одеколона, немного гари и… крови.
— У тебя… — я поднимаю его руку. Костяшки разбиты. — Больно?
Он молчит. А потом смотрит в глаза.
— Неважно. Главное — теперь тебя никто не тронет.
Я не знаю, что сказать. Сердце скачет, как загнанная лошадь. Я прикасаюсь к его руке — мягко, почти по-девичьи.
— Спасибо.
Он кивает. Тишина.
— Кстати, — говорю, внезапно вспоминая, — у тебя хороший брат. Мне понравился.
Я не специально. Но вижу, как на секунду в его глазах мелькает ревность. Настоящая. Острая. Прямая, как удар. Он тут же прячет её. Стирает с лица, как деловой костюм к вечеру. Но я-то увидела.
И это… чёрт. Это приятно. Эта искра. Я не мазохистка, но чертовски приятно знать, что не только он влияет на меня, но и я — на него.
— Почему без костылей часто, разве уже можно? — спрашивает вдруг.
Я вздыхаю.
— Учусь ходить. Учусь жить заново.
— Быстро ты.
— Возможно, слишком. Но если бы не ты, Лёш… — я смотрю в глаза, — может, я бы и не стала снова жить и бороться.
Он молчит. Но я вижу, как внутри него это что-то делает. Как шевелится. Он привык быть причиной боли, страха, побед. А тут он — причина чужой силы.
Он тянется к моей щеке. Просто прикосновение. Тепло. Ни к чему не обязывающее — но у меня сердце делает сальто.
— Значит, живи, Надя, — говорит он тихо, но с той самой его уверенностью, от которой мурашки по коже. — Живи — и не давай больше никому тебя ломать. Даже мне.
Я не знаю, плачу я или улыбаюсь. Возможно, и то, и другое.
А в дверь звонят. Привезли ужин.
Жизнь продолжается… наверное.
ГЛАВА 17
Надя
Я не знаю, в какой именно момент воздух в квартире стал другим.
Может, когда он взял мои руки.
Может, когда смотрел на меня слишком долго, не отводя глаз.
А может, когда я поняла, что если он сейчас уйдёт — я этого не переживу.
Он не прикасался ко мне, не торопил, не шёл в наступление.
Просто… был рядом. Говорил мало, но в каждом слове — вес, огонь, что обжигает через ткань.
А потом — просто лёг рядом. На этом диване, чертовски тесном для двоих. Я притворялась, что смотрю фильм. Но чувствовала, как его плечо рядом. Как его дыхание меняется.
Как напряжены мышцы. Как сдерживает себя.
— Алексей…
Он не ответил. Я повернулась. И встретила его взгляд.
— Я не игрушка.
— Знаю.
— Я не знаю, что ты со мной делаешь.
— Я тоже, Надя. Я тоже.
Я потянулась первой. Губы — вслепую, по инерции. Словно падала с высоты, но не было страха. Он поймал меня. Принял. Ответил.
Сильные руки, такие уверенные — и осторожные. Он будто боялся раздавить. А я боялась, что он вдруг остановится.
Когда мы были на пике, уже без слов, без одежд, без защиты — он шепнул на ухо:
— Я тебя хочу не на раз, Надя. Не на ночь. Понимаешь?
И я поняла. И не испугалась.
* * *
Я не хотел. Точнее, хотел — до потери рассудка. Но не планировал. Не так. Не сейчас.
И уж точно не в ту ночь, когда по-хорошему надо было просто оставить её — живой, сильной, в покое.
Но, чёрт… Я слишком долго жил в аду. А она — как кусок чистого неба. Надломленного, да. С чернотой. Но настоящего.
Когда она прижалась — я держался. Когда обняла — я вздохнул. Но когда поцеловала — сдался.
Это не про страсть. Не про желание. Это про неё.
Я входил в неё, как будто возвращался домой. Говорят, мужчины находят своё успокоение в коже женщин, которых любят.
Ложь. Я в ней нашёл огонь, который сжигает всё лишнее. Оставляет только правду.
Я не был нежным. Я был тем, кем она сделала меня — яростным, резким, настоящим. Она стонала тихо, но с каждым разом — будто признавалась в чём-то, о чём не говорила даже себе.
Я знал: это больше, чем просто ночь.
Когда всё закончилось, она лежала на мне. Тёплая. Уставшая. Настоящая. Я гладил её по спине. Долго. Молча. Как будто если перестану — исчезнет.
И только одно знал точно: я её не отпущу. Пусть потом будет ад. Пусть всё сгорит. Я всё равно выберу её.
* * *
Я проснулась от запаха кофе.
Он уже был одет, стоял у плиты. Чёртова картина мира: мужчина у моей плиты. Готовит. Молчит. Ждёт.
— Доброе утро, — сказала я.
Он не повернулся. Только хмыкнул.
— Проснулась. Значит, выжила.
Я подошла, пусть и сильно хромая.
— У тебя с рукой всё в порядке?
