А еще я уверена, что он появился в парке не случайно.
ГЛАВА 15
Громов
Офис. Переговорная.
Пятый час обсуждаем цифры, которые мне и во сне не снились, хотя мозг уже варится в собственном соку. Всё как обычно — вежливые минёры улыбаются, а между строк — мины, растяжки, подковерные ловушки. Всё как надо.
Сижу, слушаю какого-то надутого пингвина из финансового департамента. Он мне что-то про стабильность рынка лепит. Я уже начинаю думать, куда бы запихать ему этот график, как вдруг…
Краем глаза вижу за стеклом в коридоре Илью.
Мой братец. Кровь моя. Позор мой, чтоб его черти драли.
И что он делает?
Глазами жрёт мою секретаршу, которую нужно было давно уволить.
Ту самую, что ходит в юбке, которая ближе к поясу, чем к коленям.
Илья стоит, прислонился к стене, ухмыляется, как кот, которому вот-вот принесут сметану. Она хихикает, играет локоном.
Вот же малолетний козёл.
Я молча тянусь к пульту, опускаю жалюзи.
— Продолжим, — говорю собравшимся. А в голове уже крутится: "убью, потом воскрешу — и ещё раз убью."
Переговоры заканчиваю быстро. Механически. Подписи, рукопожатия — всё на автомате.
Выхожу.
Илья сидит в холле. Как ни в чём не бывало.
Качает ногой. Телефон в руке. Губы в улыбке. И видом своим говорит: "Да, я тут, и да, мне плевать".
— В кабинет, — рычу.
— А если не хочу?
— Тогда я тебя туда затяну. За ухо.
Он вскакивает, всё ещё ухмыляется. Пацан, бл*ть. Двадцать восемь, а ведёт себя, как в раздевалке перед боем.
В кабинете захлопываю дверь.
— Ты, что, совсем идиот? Или у тебя пубертат с опозданием начался?
— Успокойся, старший брат.
— Ты вылавливаешь мою секретаршу прямо под камерой, при этом делаешь глаза, будто сейчас на неё набросишься.
— Не надо драм. Я её знаю.
— В смысле?
Он опускается в кресло. Растянулся, ноги раскинул.
— Мы как-то… встретились. В клубе. После боя. Я был в адище, она — в мини. Сам понимаешь.
— А теперь она у меня работает, — я щёлкаю пальцами, подавляя злость. — И ты при ней как голодный кобель. Уволить ее давно хотел. Все повода не находил.
Он смеётся. Беззлобно.
— Забавно, что ты, человек, помешанный на одной бабе, вдруг после нее озаботился, как я смотрю на других.
— После кого? — сжимаю челюсть.
Он на секунду замирает.
— После Нади, конечно.
— Ого… — с сарказмом. — А ты, я смотрю, в курсе.
Илья встаёт, подходит ближе.
— А я вчера с ней виделся.
— Что?! — рычу. — С какого хрена ты к ней таскался?
— Просто… хотел посмотреть.
— Что посмотреть?
— Кто она такая. Почему ты в ней так утонул.
Тишина. Удар по самому центру. Ни звука, а в висках треск.
— Она… — он качает головой, — не такая, как ты привык. Ни фальши, ни игры. Ни понтов.
— Не для тебя это.
— Я и не претендую. Но знаешь… если бы не ты, я бы реально замутил.
— Осторожней, брат, — голос стал льдом. — Ты у неё был зачем?
— Случайно встретил. Поговорили. Потом этот клоун, её бывший, нарисовался.
— Коршунов?
— Он самый. Слово за слово — и я вмазал ему.
— Где?
— У подъезда.
— При ней?!
— А как иначе? Он её шлюхой назвал. Ты бы стерпел?
Я не ответил. В груди пульсировала злость. Странная. Жгучая. Не на него. На самого себя. На то, что дал ей зайти так глубоко. Что не имею на неё права, но рву всех, кто к ней тянется.
Илья смотрит искоса, понял всё.
— Ладно, старшенький. Расслабься. Я не враг. Просто… ты сам себе уже не веришь, что всё под контролем.
И уходит. Оставляя после себя тишину, пахнущую правдой.
Всё. Хватит. Хватает уже этой возни. Переходов на личности, грязи, срывов. Надя — не игрушка и не повод для разборок на районе. А если этот клоун решил, что может её задеть — значит, со мной он не договорил. И нужно досконально разложить все в его тупой башке.
По пути заехал в цветочный. Без цирков — лаконичный букет. Без этой всей сопливой ленты и блёсток. Белые пионы, пара эустом и зелень. Чисто. Приятно. Не по-бабски — по-живому. Пусть почувствует — я не просто настроен. Хочу сделать ей хорошо. Просто так.
Но перед этим...
Есть дело.
Адрес Коршунова — я знал. Когда надо, мои люди умеют находить даже тех, кто в бункере без связи.
Приезжаю. Коттедж в поселке, хренова готика. Звоню в домофон — тишина. Уже разворачивался, как открывает дверь жена его.
Кристина.
Живот — видно. Месяц седьмой, наверное, не меньше. На лице — тонна косметики, в глазах — пустота. Как быстро от испуга до флирта, как по щелчку.
— Ой… а вы, простите, к кому? — Голос с кислинкой, сразу глазками хлоп-хлоп.
Я смотрю на неё, как на грязное пятно.
— Муж дома?
— Э… да. А что…
За её спиной появляется Коршунов.
Смотрит на меня, и в глазах — уже страх. Он знает, зачем я пришёл. Я подхожу ближе, ни слова не говоря. Смотрю ему прямо в глаза.
— Касаемо Нади думаю ты все еще не полностью осознал мой настрой.
И — вмазал.
Снова. Точно. В нос. Хрустнуло. Он завыл. За нос схватился. Кровь — как из крана.
Кристина визжит:
— Да вы с ума сошли! Что вы творите! Уходите немедленно!
Я разворачиваюсь к ней.
— Следи за своим мужем, Кристина. У него, видишь ли, хер в штанах не помещается, всё на бывшую тянет.
— Да как вы смеете!
— Так же просто как дышу.
Оставляю её стоять посреди холла с распахнутым ртом, с окровавленным мужем на фоне.
Закрываю за собой дверь. Не хлопаю — спокойно. Пусть переварит.
Сажусь в машину. Цветы рядом.
Смотрю на них. И думаю, только об одном: надеюсь, она дома.
И надеюсь, не пошлёт к чёрту.
Хотя… я бы не удивился.
И всё равно поехал бы.
ГЛАВА 16
Громов
Черт, кулак, конечно, разнесло к чертям. Там хрустнуло так, что до сих пор пульсирует. Не сломал, но мать его, теперь каждое движение — словно игла под ногтем. И ладно. Зато теперь он не полезет. Или полезет — тогда без зубов останется.
Заезжаю во двор. Выхожу. Смотрю на дом. Хочется — нет, нужно — просто увидеть её. Без слов. Без сцен.
Хочется посмотреть, как она смотрит на меня. Прямо, через злость. Её взгляд — как у зверя, раненого, но не сломанного. Убить может. Или — исцелить.
Нажимаю звонок. Внутри сердце, как у пацана на первом свидании. У Громова, сука. Тридцать восемь лет. А трясёт. Смешно.
Она открывает дверь. Босиком. В пижамной футболке. Лицо — растерянное. Опирается на костыли и вижу, что тяжело, но стоит.
— Привет, — говорю. Протягиваю букет. — Тебе.
Она смотрит. Потом — на мою руку. Видит. Ковыляет молча вглубь квартиры.
И я понимаю — она всё поняла. Каждой клеткой.
* * *
Надя
Я не слышала звонка. Просто почувствовала.
Эта тишина в квартире, когда вдруг что-то меняется. Воздух как будто становится плотнее. Сердце сделало два удара — и третий пропустило. Я медленно и через боль «дошла» до двери и открыла.
И не ошиблась. Алексей. Весь — как с экрана. В пальто, в тени от уличного света. С цветами. И… с разбитой рукой.
— Привет, — говорит.
Протягивает букет. Белые пионы. Мои любимые.
— Тебе, — добавляет, тихо, почти беззвучно.
Я смотрю. Потом — на его руку. Кулак распух, кожа содрана на костяшках, сукровица в трещинах.
Я поворачиваюсь и «иду» на кухню. Не потому что не хочу его видеть. Потому что не могу смотреть. Потому что если скажу хоть слово — сорвусь.
Через минуту он сам заходит.
— Ты… в порядке? — звучит его голос за спиной.
— А ты? — оборачиваюсь. Глаза в глаза. — Рука? Ты что малолетний пацан… Тоже решил Коршунова навестить?
